Михаил Одинцов - Преодоление

Люба не раз видела Катю, стоящую у крыла, но никогда не пыталась угадать, о чем та в это время думала. Сейчас же Люба почувствовала, что и ее состояние очень похоже на Катино, а мысли тесно переплетались с мыслями подруги. Неожиданно для себя Люба заплакала.

Катерина высвободила из-под накидки руку и, обняв подругу за шею, наклонила ее голову себе на плечо.

― Ну что ты?

― Катя, а я Ваню Сохатого люблю. Так за него боюсь. Просто места не нахожу.

― Я знаю, вернее, догадываюсь об этом, Любушка. А ты не плачь… Он хороший и достоин этого.

Они замолчали.

Катя снова стала думать о Сереже и о себе: о хрупкости их счастья, о том, что в любой день, даже в сегодняшнюю ночь, может случиться непоправимая беда.

Катя вспомнила, что мама до сих пор ничего не знает о ее замужестве, и ей стало неловко. Сначала она хотела послать ей с письмом фотографию, где они сняты вместе с Сережей в день свадьбы, а потом раздумала.

Любовь и свадьба на фронте воспринимались людьми в тылу по-разному: кто-то считал это обычным жизненным явлением, другие же на фронтовую любовь накладывали табу, иронизировали и опошляли ее в меру своей испорченности.

Кате сейчас стало стыдно за свое малодушие ― она, дочь, усомнилась в матери, а значит, и подумала плохо. "Надо немедленно написать и фото выслать, ― решила она. ― Мама меня поймет".

А Люба растворилась в сомнениях. Ей стало легче после своего откровения. Она была наполнена благодарным чувством к Кате, так хорошо ее понявшей, успокоившей. Но тут же, рядом с доброй волной, металась мысль: "Зачем я это сделала? Даже Ваня не знает о моем чувстве к нему. Да и я ничего еще не поняла в Сохатом… А может быть, Ваня идет просто рядом, а потом повернет в другую сторону? Вдруг Катя окажется болтливой как сорока. Если она случайно проговорится, все может пойти прахом. Мне тогда хоть в петлю…"

Раскаты далекого грома, как эхо артиллерийской канонады, по-прежнему нагнетали у подруг тревогу, но ракеты и костры вселяли надежду. Они ждали…

Сосредоточенность на приборном пилотировании как бы высвободила для Сохатого время, и он занялся анализом своих возможностей. Топлива оставалось на сорок минут. Один круг секундной стрелки по циферблату отсчитывал пять километров пути, а до аэродрома посадки ― девяносто. "Небогато. Последнему на посадку можно сделать три попытки, если с первого захода не получится…"

― Летчики, я ― Сохатый, ― он решил не пользоваться позывными, чтобы проще было управлять, ― у меня топлива на сорок минут. Общий резерв пятнадцать минут. Если у кого бензина меньше, доложить!

Докладов не последовало, и это успокоило его. Нужно было готовиться к перелету линии фронта.

― Пискунов, через две минуты Висла. Приготовь сигнал: "Я ― свой самолет".

― Готов, командир. Зеленая в ракетнице, белая наготове.

― Принял. Видел, как бомбы легли?

― Нет. По прожекторам стрелял. Не до бомб было.

― Не оправдывайся. Должен был хоть одним глазом взглянуть. То, что они в площади станции, я не сомневаюсь. Но интересен результат…

Он оборвал разговор. Завихрения воздуха затянули в кабину брызги воды, и Сохатый бросил тревожный взгляд на приборы, контролирующие температурный режим мотора по маслу и воде, проверил заслонки радиатора. Показания оказались нормальными, а брызги продолжали бить по лицу. Тогда он поднял взгляд на лобовой фонарь: блики света на нем размазались, края цветастых зайчиков шевелились.

"Дождь! Плохи наши дела, если восточнее и южнее он гуще, чем здесь…"

― Летчики, работать поспокойнее и пособраннее. Дождь начался. Фонари не закрывать. Придется принимать вечерний душ. Дистанцию в строю сократить так, чтобы командирская машина проектировалась под сорок ― сорок пять градусов, находилась левее или правее лобового стекла. Так удобней смотреть. Проходим линию фронта.

Сохатый переключил абонентский аппарат на внутреннюю связь:

― Григорий, подать сигнал: "Я ― свой". ― И снова разговор по радио: Всем включить и нижние аэронавигационные огни, чтобы с земли нас хорошо видели.

Показалось, что в задней кабине хлопнул выстрел, за ним второй. И в это время Ивана ударило по глазам ярким светом. Он непроизвольно напрягся весь, ожидая попадания снаряда в самолет, но вместо удара снаряда перед глазами вновь заколыхалось море огня, а в наушниках шлемофона завизжало, завыло, зашипело, затрещало со скрипом, до боли в ушах. Молния!

Сохатый ― полуоглушенный и полуслепой ― на какой-то миг растерялся, почувствовал в груди холодок испуга. Не видя приборов и земли, он замер, стараясь не сдвинуть ручку управления самолетом с прежнего положения, чтобы ненароком не ввести машину в разворот или снижение. Через несколько длинных секунд слепота прошла и он увидел самолеты группы и свою кабину. Все шли на своих местах.

― Включить свет полностью, ― обратился он к летчикам. ― В кабину смотреть как можно реже и обязательно для контроля пространственной ориентировки, если потерял самолет командира.

Закончил указания и в который уже раз снова остался доволен выдержкой и дисциплиной летчиков: "Молчат. За весь полет только одна реплика Безуглого, самого молодого. Напряжены, конечно, до предела. У всех нервы, но никто не дает им волю. Знают, что сейчас только беспрекословное подчинение командиру может принести успех".

Сохатый довернул "Ил" на новый курс и повел группу на юго-восток. Дождь с каждой минутой становился гуще, заливал кабину, и Иван быстро вымок, но закрывать фонарь было нельзя: он станет тогда по-настоящему слепым и не увидит ни земли, ни идущих следом самолетов.

Вспышки дальних молний все чаще и чаще ударяли по глазам и нервам, мешали думать. А нужно было срочно принимать решение, и непременно правильное.

"До аэродрома семьдесят километров, а погода все хуже. Облака пришли с юго-востока. Значит, идем навстречу более плохой погоде, ― рассуждал Иван. ― Командир полка на связь не выходит…"

― "Вагон", "Вагон", я ― Сохатый, иду в грозе и дожде. Какая у вас погода? ― Подождал ответа. Но, кроме атмосферных разрядов, в наушниках ничего не услышал. Тогда он решил проверить, правильность настройки приемника и обратился к заместителю: ― Гудимов, может, ты что поймал? Подскажи! Как мой передатчик настроен?

― Командир, передатчик твой настроен хорошо. Подстраивай приемник. Раз, два, три, четыре, пять…

― Все в порядке. Еще запрошу. Если услышишь, скажешь… "Вагон", "Вагон", я ― Сохатый, дайте погоду. Идем в дожде и грозе. ― Опять напряженное ожидание. Наземные передатчики молчали. В приемнике слышалась только гроза.

― Командир, у меня тоже пусто, ― доложил Гудимов.