Натан Эйдельман - Апостол Сергей: Повесть о Сергее Муравьеве-Апостоле

«Сердце сжимается, когда вздумаешь, что в деле важнейшем — в женитьбе, где приговаривается судьба целой жизни, всюду руководствуются чинами, именами, состоянием, и никогда не обращают внимания на чувства, на сходность нравов и понятия, в чем однако ж единственно заключается залог счастья и спокойствия, и сколько бед происходят в обществе от ложных сих мнений»…

Пройдет немного времени, и обворожительная Прасковья Ивановна Хилкова выйдет замуж за полковника Сакена, но, узнав, что дед выделил ей сравнительно малую долю, так рассердится, что заболеет и умрет. Мадемуазель Гюене, как видно, не успела привить ей более возвышенных понятий.

Впрочем, все это очень скоро станет далеким, почти нереальным.

Фельдъегеря стремительно поскачут по треугольнику Таганрог — Варшава — Петербург, Матвей попрощается навсегда, Сергей напишет последнее письмо — и понесутся…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Избавить нас…»

Брут и Кассий восстали за свободу, разбиты и погибли.

Лейтенант Тирадентис восстает за свободу, схвачен, казнен.

Лунин — похищение Александра I по пути из Петербурга в Царское Село.

Якушкин — выстрел в императора и в себя.

Шаховской («тигр») — захват, умерщвление царя.

В Бобруйске (Сергей Муравьев, Бестужев-Рюмин, Норов) — захват царя.

Белая Церковь (офицеры из Южного общества, переодетые в солдатские шинели) — убийство царя.

Матвей Муравьев — убийство царя, после того, как от брата Сергея долго нет писем, и Матвей решает, что Тайное общество раскрыто.

Вадковский, Свистунов — выстрел в царя из специального духового оружия.

Соединенные славяне (из Лещинского лагеря) — убийство царя в Таганроге.

Бывшие семеновские солдаты — «истребление монарха» из ружья во время смотра.

Артамон Муравьев — убийство царя в Таганроге.

Якубович — убийство Александра I в Петербурге.

Наконец, смотр 1826 года — восстание, захват, истребление царя.

Все эти и другие, менее точно обозначенные удары миновали Александра I, успевшего уйти в Таганроге, на 48-м году жизни, 19 ноября 1825 года.

«…Губернатор извещает, что приведение к присяге на верноподданническую Его Величеству императору Константину Павловичу верность будет продолжаться сего числа всяких чинов и звания людей мужеского пола, кроме казенных и крепостных помещичьих крестьян и людей, для чего после литургии все церкви будут отворены».

Такие извещения в последние дни ноября и первые декабрьские — повсеместно.

Все, кроме казенных и крепостных помещичьих «крестьян и людей»…

Придворный писатель Рафаил Зотов запишет важный разговор графа Милорадовича: «По причине отречения от престола Константина Павловича, — сказал гр. Милорадович, — государь передал наследие великому князю Николаю Павловичу. Об этом манифесты хранились в Государственном совете, в Сенате и у московского архиерея. Говорят, что некоторые из придворных и министров знали это. Разумеется, великий князь и императрица Мария Федоровна тоже знали это; но народу, войску и должностным лицам это было неизвестно. Я первый не знал этого…

— Признаюсь, граф, — возразил князь Шаховской, — я бы на вашем месте прочел сперва волю покойного императора.

— Извините, — ответил ему граф Милорадович, — корона для нас священна, и мы прежде всего должны исполнить свой долг. Прочесть бумаги всегда успеем, а присяга в верности нужнее прежде всего. Так решил и великий князь. У кого 60 000 штыков в кармане, тот может смело говорить, — заключил Милорадович, ударив себя по карману. — Разные члены Совета пробовали мне говорить и то и другое; по сам великий князь согласился на мое предложение, и присяга была произнесена; тотчас же разосланы были и бланки подорожных на имя императора Константина. Теперь от его воли будет зависеть вновь отречься, и тогда мы присягнем вместе с ним императору Николаю Павловичу».

«Эхо» 1796-го: Екатерина, Павел, Александр; Александр, Константин, Николай. Звучной и весьма мудреной элегией на греческом языке оплакивает Александра I в одной из газет сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол (тут же перевод на латинский, немецкий и русский): поэт не хочет помнить зла, мимолетной опалы, клеветы.

Мудрая Норда-царица Любовь сочетала с Психеей,Скрылась Любовь от земли, жадная светлых небес!Что же Психея? О горе! Сквозь слез улыбался ищет…Взоры парят к небесам, крылья трепещут ее.

Аллегория означала: Любовь (Эрот) — Александр, который на небесах. Психея — ого супруга императрица Елизавета Алексеевна (32 года назад при их венчании Екатерина II именно так представила молодых).

Сенатор верен своим правилам — «не хочу и венца, лишь бы только я был сочинителем сей оды…»

В Василькове Черниговский полк собран для присяги, но вдруг слышит чтение приговора и видит «приготовления к постыдному наказанию виновных их товарищей». При самом начале чтения в рядах раздается ропот против полкового командира Гебеля: ведь новый государь должен дать амнистию — как же наказывать в день присяги?

Это воспоминание очевидцев было записало на каторге много лет спустя, вероятно Иваном Горбачевским (кому в Лещинском лагере Сергей Муравьев завещал составить когда-нибудь летопись событий). Двух солдат наказывают за то, что пьяные отлучились от полка и отняли у мужика два рубля серебром. «Конечно, они виноваты, но в сем случае такая строгость хуже всякого послабления… Нечаянный случай выразил сей порыв. Сергей Муравьев, человек чувствительный по своему высокому и благородному характеру, чуждый всякой жестокости, был поражен воплем жертв, терзаемых бесчеловечно свирепым палачом. Напрасно делал он усилия казаться спокойным: не будучи в состоянии выдержать сильных потрясений души, производимых сим отвратительным зрелищем, он лишился чувств и пал замертво. Офицеры и солдаты, увидя сие, все без исключения, забыв военную дисциплину, забыв присутствие строгого Гебеля, бросились к Муравьеву на помощь. Строй пришел в совершенный беспорядок, солдаты собрались в кучу около лежавшего без чувств С. Муравьева и старались возвратить его к жизни. Ни командные слова, ни угрозы не могли привести их к послушанию и восстановить порядок.

Происшествие сие еще более привязало солдат Черниговского полка к их офицерам и особенно к Муравьеву… Увлеченные гневом, они осыпали проклятиями полкового командира, правительство, и сей случай заронил в их сердце искру мщения. Присяга новому императору, произнесенная сейчас после сей ужасной экзекуции, не могла быть чистосердечна; умы и сердца были поражены жестокостью наказания и не могли вознестись к престолу вечного с обещанием умереть за…»