Виктор Болдырев - Гибель синего орла

- Копытка, говоришь. Ну, это не страшно - стихия, спросу нет, а вот табун в тайге распустишь - за решетку угодишь.

Едва сдерживаю возмущение: он готов потерять оленей от эпидемии, лишь бы не рисковать своим благополучием. Неужели и последнее объяснение окончится пустой вспышкой, тяжелым личным столкновением?

Разворачиваю на столе карту. В двухмесячное "сидение" на усадьбе разрисовал цветной тушью маршрут похода на Омолон, неизвестные речки и озера, часть омолонского русла, сопку Поднебесную, ягельные боры и в дальнем углу карты безымянные вершины Синего хребта (положил их на градусную сетку засечками с двух омолонских сопок).

- Смотрите, сплошные поля ягельников, олени в тайге привыкли, зимовку хорошо провели...

- Ну, это еще неизвестно. Промышленники с Колымской заимки пишут: оленей ваших видели в устье Омолона, повернул твой Ромул обратно табун.

- Не повернет Ромул оленей!

Алексей Иванович хмуро разглядывает карту, почесывая небритую щеку. Глубокие морщинки залегли между черными бровями. О чем он думает? Ох, если бы он знал, что Пинэтаун спит в главном общежитии совхоза, а в ближней пастушеской бригаде пережидает пургу Ромул, рассчитывая получить приказ об отступлении.

- Передача совхоза, Алексей Иванович, на носу. Магадан поддержит поход к Синему хребту - живое мясо на ногах к приискам подгоняем.

Искра тревоги мелькнула и погасла в темных глазах, - кажется, попал в цель. Может быть, передача совхоза таежному строительству перевесит чашу весов?

Он решительно встряхивает густой шевелюрой:

- Ладно, пойдешь к Синему хребту...

- Алексей Иванович!

- Пойдешь, если подпишешь документ.

- Документ?

Директор подвигает мне лист плотной бумаги, исписанный размашистыми строками. Читаю бумагу, буквы пляшут перед глазами - вот последний козырь.

- Ого! Кабальная грамота...

- Не согласен? - живо спрашивает Алексей Иванович, пряча усмешку в черный ус.

На бумаге написано от моего имени согласие принять на себя всю материальную ответственность за перегон трехтысячного табуна оленей на плоскогорья Синего хребта.

- Что, не понравилось? Это тебе не диссертация... Полтора миллиона на ногах - к приискам гонишь, а на меня напираешь... Вот и решай теперь.

Читаю ультиматум. И только сейчас представляю всю глубину ответственности и риска перегона полудиких тундровых оленей в глубь девственной тайги. Как заглянуть в будущее, увидеть, что ожидает меня на плоскогорьях Синего хребта? Имеет ли право директор в государственном хозяйстве требовать единоличной ответственности? Ведь личная ответственность в советском хозяйстве сочетается с коллективной. А если распустим табун в тайге? Что тогда?

Последний ход рассчитан тонко: не лучше ли действительно отступить, повернуть табун на Колыму и спокойно плыть по течению, ни за что не отвечая?

Директор хитровато щурится, словно читая скрытые мысли, и преспокойно ожидает ответа. Сейчас он его получит! Хватаю ручку и подписываю "кабальную грамоту"; жирная клякса срывается с пера вместо точки.

- Тьфу ты, бес, подписал!..

- Пишите теперь распоряжение Ромулу ставить табун на отел в Омолонской тайге.

- Черт с тобой, лезь в омут, Жюль Верн омолонский!..

Махнув рукой, директор быстро пишет приказ на клочке бумаги, ломает перо, вытаскивает из кармана печать и прихлопывает бумажку так крепко, что на столе подпрыгивают и звенят стаканы.

Катя тихо вскрикивает во сне, откидывая одеяло.

- Бери, что ли... Хватит на чужих жен поглядывать, - вдруг смеется Алексей Иванович. - Любуйся на Омолоне своей Марией.

Беру приказ. Сердиться не могу, буйная радость теснит грудь. После отела оленей из тайги уже не повернешь, судьба похода к Синему хребту решилась.

Прощаюсь. Говорю, что выеду на Омолон утром.

- В такую пургу ехать? Окончательно спятил...

- Нужно, ждут вашего приказа на Омолоне.

Хочу во что бы то ни стало перехватить Ромула в бригаде у Прокопия и завернуть на Омолон. Прошу Алексея Ивановича не показывать моего обязательства никому на усадьбе, не мешать делу обезличкой в походе, ведь Ромул должен головой отвечать за табун.

- Не учи... без тебя знаю! Что же я, не советский человек, что ли? ворчит он, пряча документ в полевую сумку.

Я задумался. Еще не поздно повернуть табун. Может быть, директор опытнее в этих делах, и лучше послушать осторожного совета, пока не поздно... Вспоминаю товарищей и вдруг с особой остротой понимаю, что выиграл битву, отступать нельзя.

- Поехал. Не поминайте лихом!

- Ой, да упрямый ты... чалым.

Он сжимает на прощание руку, и злость больше не портит красивого цыганского лица. В эту вьюжную ночь я не предполагал, что свидеться нам больше не придется - непредвиденные обстоятельства навсегда разведут наши пути.

Глава 7. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Ночью я распечатал письмо Марии. За окном по-прежнему бесновалась пурга. Пинэтаун крепко спал на койке, раскинув руки. В потертом конвертике оказался смятый листок, исписанный знакомым мелким почерком. Вот что писала девушка:

"Пишу потому, что не знаю, увидимся ли мы. Помните, как хорошо было вместе: тихим пламенем горела лампа, время близилось к полуночи, а мы долго перебирали омолонские камни, рассматривали золотой самородок. Я была так счастлива. Теперь у нас часто бывает Костя. Дедушка подружился с ним. Костя привозит нам книги из походной библиотечки, и все такой же - нарочно злит меня. Снова перечитала "Как закалялась сталь". У жизни нужно брать только хорошее, воспитать в себе правдивость, справедливость, настойчивость и выдержку, умение постоять за себя и своих товарищей. Вам я все могла говорить и не скрывать ничего. Быть может, наши души и мысли очень близки друг другу? Не хотела посылать письмо и даже смяла его. Но Ромул говорит, что вернет оленей на Колыму, и Вы, может быть, не приедете к нам никогда. Я хорошо понимаю - можно так слиться с делом, которому служишь, что не останется ни места, ни желания, ни времени собственному "я". Если можно, приезжайте.

В а ш  д р у г  М а р и я".

Письмо взволновало, как нежное прикосновение дружеской руки. Я завидовал Косте: он мог когда хотел видеть Марию, слышать ее голос и говорить с ней. Хотелось чем-то хорошим отблагодарить девушку за ласковое слово. Вот тут я и вспомнил о Булате. Оделся, снял со стены свой зауер и выбрался на улицу.

Долго пришлось карабкаться по сугробам, проклиная пургу, к одинокой хижине Михаила. В окошечке не было света - каюр спал. И я едва добудился старика, барабаня изо всей мочи в обмерзшие стекла.

Неожиданная просьба, да еще в полуночье, удивила каюра. Я просил отдать, в обмен на ружье, Булата - передовика Михайловой упряжки. Михаил купил Булата у промышленников слепым щенком, вырастил в крепкого ездового пса и обучил водить упряжку. Часто каюр брал с неутомимым Булатом первые призы на районных гонках, и передовика, похожего на волка, мечтали заполучить многие каюры Нижне-Колымской тундры.