Михаил Хейфец - Путешествие из Дубровлага в Ермак

А ведь в надзирательской команде этот парень считался едва ли не самым въедливым, зловредным. Но тогда был один. Без напарника…

Второй случай. Большая Белградская голодовка подорвала мне иммунитет, и небольшой сквозняк в камере привел к острому флюсу. Последовал приказ — направить в амбулаторию, на удаление зубов, к лагерному стоматологу из зэков, сионисту Михаилу Коренблиту. В кабинете врача тоже сидел надзиратель — скверный, трусовато-старательный мальчишка ("молодые хуже стариков" — солженицынский Иван Денисович заметил). Завершив операцию, Коренблит вытащил из тумбочки припасенный бутерброд, глюкозу, еще что-то из еды (врачу, конечно, подкидывали еду благодарные пациенты-вольняшки) и неуверенным и одновременно нагловатым тоном сказал: "Начальник, ругаться не будешь?"

Тот зыркнул на дверь и невнятно бормотнул: "Только по-шустрому".

Он ведь был — один.

Почти каждый из них лучше того, каким заставляют его быть. И видно, что зло не от него, а от той силы, что требует от него зла — как требует она того же и от меня…

Ну, а если взять ступень выше — офицеров МВД?

Да, есть люди порочные, вроде Зиненко, но чаще обычные парни из знакомого мне, маргинального плебса. Вот характерный пример: уже к концу срока в лагерях ввели новые правила — вводился бессрочный карцер и бессрочное ПКТ, обязательность лагерного труда даже для инвалидов 1-й и 2-й групп. Зачитать правила на лагерном митинге решил сам "Хозяин", начальник зоны. Вышел на трибуну, встал боком к собравшимся и минуты три (не преувеличиваю, правда, минуты три!) на трибуне… причесывался. Волосок к волоску подбирал. Вот вам образчик пана начальника… А отрядник, лейтенант Пятаченко, рассказал эпизод, ошеломивший даже на четвертом году запроволочной жизни: на встрече Нового года он играл роль Деда Мороза по ПРИКАЗУ ПО ЗОНЕ, подписанному начальником лагеря. В тот же приказ по его рекомендации была включена жена одного из офицеров на роль Снегурочки — и, Боже мой, какие интриги развернулись в поселке вокруг престижного назначения. Потому наш Пятак и убивался… Тем не менее, среди офицеров МВД есть много по-своему вполне приличных людей. Опять-таки — служба, а не характер толкает этих офицеров на зло.

Тот же Пятаченко, любопытствующий, пытавшийся что-то в жизни понять и "своих" защищать не только карцерами, делился с Борей Пэнсоном своими служебным неудачами. Начинал "Пятак" в бытовой зоне. Там зэки в кооперации с "воспитателями" наладили махинации по доставке в зону продуктов и даже водки — за двойную, понятно, цену в пользу посредников. Ретивый Пятаченко пытался помешать "нарушению закона", и в благодарность он получил резкий втык от "Хозяина", который — что вполне допустимо — либо сам был в доле, либо считал полезным, чтоб его офицеры имели приварок к жалованью, а зэки, дававшие ему план и соответственно продвижение ему по службе, кормились посытнее… "Оттуда меня перевели сюда с характеристикой "идиота", — пожаловался Пятак. Пэнсон изумился: "Гражданин начальник, вы хотели, чтоб голодающие люди, которым удалось вырвать где-то новый кусок хлеба, оставались голодными? Как вам не стыдно!" Обалдел отрядный: с такой позиции он свою службу просто никогда не видел.

Другой случай. Моя мама, семидесятилетняя больная женщина, в законный срок, имея письменное согласие начальника режима, приехала к сыночку на положенное раз в год свидание. Дорога дальняя, несколько суток, три пересадки на железных дорогах, да еще тащила на себе большую поклажу в едой ("вдруг раздобрятся, разрешат сыночка покормить"). А ей просто отказали в свидании… Злодейства не было: она получила письменное согласие режимника, когда запросила, в апреле, он ответил ей, мол, приезжайте в октябре, согласно правилам режима, и позабыл… Он просто позабыл, что 30 октября отмечают День советского политзаключенного. А вдруг в зоне намечена акция, а вдруг я передам что-то на волю? И отменил… В знак протеста против произвола я пошел в штаб — объявить "бессрочный невыход на работу". Объясняю причину акции дежурному капитану, сморщенному, седоголовому, сгорбленному, похожему на грифа, и начинает этот гражданин офицер меня воспитывать:

— Бросьте вы себя мучить, Михаил Рувимович. Правды в этой стране вы все равно никогда не добьетесь.

Вот так. Ни убавить-ни прибавить. Это было со мной лично.

Еще личный пример. Другой дежурный капитан был молодым человеком: он старался выглядеть блюстителем незыблемого закона. Помню, в журнале карцерных дежурств забавные его записи: "Нарушений социалистической законности не обнаружено". Мол, dura lex, sed lex! Когда за три недели до конца срока Вячеслава Чорновола насильно, в наручниках остригли (закон запрещает стричь заключенного без его согласия за три месяца, остающиеся до конца срока заключения. Но Чорноволу мстили начальники, как организатору "Статусной акции"), и я напомнил дежурному, исполнявшему "Операцию "Стрижка" про закон, он рыкнул:

— Что от меня-то вы хотите? Я выполняю приказ, — и жалобно добавил: — Вы можете наконец понять — что я могу?

Итак, вопреки опасениям моего следователя, если меня кто и озлобил, то не мордовские люди. Важная доля моего отвращения к машине, творящей зло, была сформирована раньше — в частности, элегантными, иногда и лощеными господами с Литейного проспекта в Ленинграде.

Как это все произошло?

В здание "Большого дома" я вошел человеком, который — что уж "туфту гнать" — конечно, был совершенно наивным относительно знаменитой "практики". До сорока лет у меня не было никаких контактов с системой юриспруденции. Признаюсь — вообще о системе правосудия я судил тогда по американским фильмам типа крамеровского "Нюрнбергского процесса" — мол, происходит судебное состязание двух сторон, обвинения и защиты, а судьи разбираются на весах закона, кто прав. И как раз незадолго до ареста я прочитал самиздатскую стенограмму процесса ленинградского математика Николая Явора. Этот еврейский "отказник", чем-то крепко насоливший гебухе, был обвинен в "хулиганстве, связанном с особым цинизмом и оскорблением общества" (он, как уверяло следствие, помочился в каком-то дворике, где играли дети, ах… Дело, однако, было сочинено настолько бездарно, что адвокат раздолбал обвиниловку в суде на осколки, и даже Верховный суд, которого не касались личные обиды питерских Держиморд и Ляпкиных-Тяпкиных, постановил: "ограничиться отсиженным"). Я вспомнил дело потому, что в мою память врезалось: на процессе Явора прокурор вообще… отсутствовал. Обвинение против адвоката поддерживал- судья!!! Как он может объективно судить, если сам представляет сторону в процессе? Тогда же прочитал горделивую статью в "Правде", мол, мы достигли таких высот правосудия, что нынче почти половина обвинительных заключений в судах поддерживают прокуроры… Экое торжество правосудия! А как другая половина? — думалось мне.