Зотов Георгий Георгий - Я побывал на Родине

Расстались мы добрыми приятелями.

Еще не поздно…

На следующий день доктор, встретив меня, попросил зайти к нему, но так, чтобы этого никто не заметил. Я удивился, однако, под вечер пришел к нему, постаравшись, чтобы меня никто не видел. Встретив меня, доктор вышел из комнаты — проверить, ушел ли его вестовой. Убедившись, что мы во всем доме совершенно одни, он стал говорить мне, глядя в сторону:

— Слушайте, молодой человек… Имеете ли вы представление, куда вы едете?

В Советский Союз!

— Да, конечно. Но вы знаете, что такое Советский Союз?

— Ну… Думаю, что знаю. В конце концов, это такая же страна, как и всякая другая.

Доктор ничего мне на это не сказал. Помолчав некоторое время, он снова заговорил:

— Я вас вообще не знаю, но вижу, что вы еще молоды и не имеете достаточного житейского опыта. Я вам сейчас кое-что скажу, и надеюсь, что это останется между нами. Вы были в Германии и знаете, что представляла собой гитлеровская диктатура. Ну, вот… представьте себе, что у нас — то же самое. Нисколько не лучше, а в некотором смысле — гораздо хуже. Не делайте глупостей. Еще не поздно, и вы можете возвратиться во Францию. Еще не поздно… а потом — может стать поздно.

Я растерялся и не знал, что отвечать. Он подошел ко мне, взял меня за плечи и пристально смотрел мне в глаза, как бы стараясь прочесть в них, понимаю ли я его.

Но я не знал, правду ли он мне сказал. Таких вещей я не слыхал еще ни от кого. Впрочем, в глубине души я верил ему, но трудно было переменить ранее принятое решение. Сотни тысяч человек возвращались на родину. Неужели все они будут обмануты и всем им будет плохо?

Доктор стоял передо мною, бледный и взволнованный. Он — боялся… Не получив от меня никакого ответа, он тяжело вздохнул и промолвил:

— Давайте, выпьем. У меня есть еще бутылка коньяку.

Он достал из шкафа бутылку и налил два стакана, почти до краев. Мы выпили.

— Ну, вот… теперь вы знаете, чем я дышу. Если желаете, можете на меня донести.

— Нет, — ответил я, — я не собираюсь на вас доносить. Может быть, вы правы. Но я уже довольно далеко заехал, и как-то, понимаете, не могу вернуться.

Э, в конце концов, я французский гражданин, и со мною никто ничего не сможет сделать! Я поеду дальше. Если мне будет совсем плохо, то я вернусь домой.

— Может быть, вы и правы, — сказал доктор, наливая еще коньяку.

Я стал собираться уходить, доктор вышел немного проводить меня. Мы шли молча. Когда мы дошли до ворот лагеря, он остановился:

— Я дальше не пойду. Пойду спать. Покойной ночи!

Мы пожали друг другу руки. Но не успел я войти в ворота, как доктор меня окликнул. Когда я подошел к нему, он схватил меня за руку и шёпотом произнес:

— Я вас очень прошу — о нашем разговоре не рассказывайте никому, слышите? Я вас очень прошу… Это будет лучше для нас обоих.

— Все уже забыто! — ответил я ему.

На следующий день я встретил доктора в госпитале. У него было опухшее лицо и какие-то жалкие глаза. О нашем ночном разговоре мы больше не вспоминали.

Через неделю моя жена вышла из госпиталя, а еще через два дня к нам в барак пришел сержант и сказал нам, что после обеда нас отвезут на транспорт. Мы стали приготовляться к отъезду. Хотелось еще раз встретиться с доктором, но так и не удалось. Машина отвезла нас на станцию. Там уже стоял поезд. Он выглядел совершенно так же, как и тот, которым мы сюда приехали. Происходили точно такие же сцены, как и тогда. Так же вызывали молодых людей, выстраивали и уводили. Тот же крик и плач оставшихся женщин..

«В вагоне, куда нам велели влезть, было уже полно, но никто не возражал против новых спутников. Нам даже уступили место в углу.

Несколько женщин громко плакали и говорили о своих мужьях. На меня они смотрели с удивлением, к которому, как мне показалось, примешивалась злоба. В самом деле, по моему возрасту, я должен был находиться вместе с их мужьями. Между тем, я был здесь, и меня даже привезли в автомобиле.

Чувства этих женщин были мне понятны, и я не мог на них обижаться. Потом уже, когда они узнали, что я не советский гражданин, то стали относиться ко мне гораздо лучше. Многие из них были знакомы с французами, вместе с которыми им довелось работать на фабриках. Об этих французах они отзывались очень хорошо.

Поезд тронулся. Духовой оркестр играл беспрерывно.

Еще один лагерь

Ехали мы целую ночь почти без остановок. В послеобеденное время следующего дня мы подъехали и остановились возле какого-то огромного лагеря. Оттуда пришли советские офицеры и приказали нам выгружаться. Нас привели в лагерь и велели размещаться, как мы хотим. Мы с женой и ребенком устроились в одном из бараков. Здешние бараки не походили на виденные нами раньше. Здесь не было отдельных комнат — одно огромное помещение во всю длину барака. Там стояли двухэтажные и трехэтажные нары, на которых лежали тюфяки, набитые соломой. Посреди каждого барака стояла печка.

Когда все разместились, начальство стало обходить бараки и распоряжаться. Тут мы узнали, что в этом лагере нам предстоит проверка, прежде чем будет решено, пустят ли нас ехать дальше.

Пришлось лечь спать голодными, но по крайней мере можно было вытянуться и спать не в такой отчаянной тесноте, как в вагоне. Однако мы долго не могли заснуть. Все обменивались мнениями и выражали свое недовольство…

Утром я отправился в лагерную кухню раздобыть что-нибудь поесть. Возле кухни выстроилась длиннейшая очередь. Я простоял около полутора часов, прежде чем добрался до окошка, где выдавали пищу.

— На скольких человек? — спросила меня раздатчица.

Я ответил, что нас двое взрослых и грудной ребенок. Мне дали пачку прессованной каши и полкаравая черного хлеба.

Я разузнал, как производится проверка. Люди, находившиеся в этом лагере уже несколько недель, объяснили мне, что на проверку никого не вызывают и что каждый, желающий ехать дальше, должен являться на комиссию сам. Проверка очень строгая, придираются к каждой мелочи. Многих не пропустили, и этих отвергнутых отдел проверки уже вызывает сам на допросы.

Я отправился на проверку. У барака, где помещалась комиссия, стоял вооруженный солдат. Он сказал мне, что нужно подождать, потому что во всех комнатах полно: идет проверка.

Но ждать пришлось недолго. Из барака вышел офицер-энкаведист и спросил у часового, есть ли кто-нибудь на проверку. Часовой указал на меня. Проходя барачным коридором я видел через распахнутые настежь двери, что в каждой комнате сидели за столами люди в офицерской форме и перед ними — проверяемые.