Самуил Алёшин - Воспоминания "Встречи на грешной земле"

Не помешаю?

— На сегодня — все. Будем считать, работу закончил.

Но почему вы пишете именно здесь?

— А где? Дома, в кабинете? Нет. Такие вещи дома, в одиночестве, не пишутся. А вот когда сидишь среди людей, пьешь кофе с крендельками, поглядываешь вокруг, перекидываешься с кем-то словцом или, например, видишь, как человек заказывает себе два чая и пирожные без крема, то что-то в голову приходит.

Например?

Ну, скажем: «Если бы ухо могло говорить!»

Здорово!

Спасибо. Иногда я сижу на втором этаже. Если тут много народа. Там нечто вроде писательского клуба. Но когда тут как сейчас, здесь работается лучше. Там могут помешать. Здесь — никогда. А вообще, не пойти ли нам прогуляться?

Мы поднялись, и стоило позавидовать тому, каким мерцающим взглядом проводила официантка Леца. На прощанье он ей царственно кивнул.

А далее мы пошли по улицам Варшавы, и тут я увидел, что такое настоящая слава.

Мы шли, и варшавяне разных возрастов узнавали Леца. Люди постарше церемонно снимали или приподнимали шляпы, а студенты в каскетках радостно помахивали Лецу руками. Он был их достопримечательностью, которой они гордились, — это было ясно.

И вдруг нам повстречался также немолодой мужчина, который еще издали приветствовал нас, вернее, Леца. Лец ответно взмахнул рукой и шепнул мне:

Это Збигнев Ленгрен. Известный художник-карикатурист.

Я знаю, — сказал я. — У меня дома даже есть два его альбома.

Ленгрен подошел, Лец представил нас друг другу, и они перекинулись несколькими польскими фразами, извинившись передо мной.

Да, ради Бога! — заметил я и отошел в сторонку, чтобы дать им возможность поболтать. Но прохожие... О, прохожие словно получили двойной подарок, глядя, как два их любимца, чтобы не сказать сильнее — обожаемые знаменитости! — беседуют.

А эти? О, они, конечно, все чувствовали и чуть-чуть работали на публику, картинно хохоча, похлопывая друг друга и жестикулируя. Чтобы прохожим было что рассказать, когда они придут домой. Или не домой. — «Ты знаешь, кого я сегодня встретил? Вот так они были рядом со мной, как ты сейчас. Я мог бы до них дотронуться, как до тебя!» — «Даже так?» — спросит, поеживаясь, паненка, щуря свои завлекательные глазки. — «Ну, не совсем так, но...» — Ну и так далее.

Мне как человеку театральному, сами понимаете, доставляло удовольствие наблюдать, как они разыгрывали для прохожих свой маленький спектакль.

Через день мы опять встретились с Лецом, снова погуляли, а затем обменялись адресами, и я уехал в Белосток. Посмотрел там спектакль по своей «Палате», отбанкетовал и поднасытился комплиментами на совещании театральных критиков. Дома никогда так не похвалят. Дома я привык к тому, что все, кому не лень, поучают. Но ведь и об этом сказано у Леца:

«Всегда найдутся эскимосы, которые разработают для жителей Конго указания, как вести себя во время жары».

А тут... А когда критики узнали, что я родился в расположенном неподалеку городке Замброве, то их похвалы сразу же приобрели научную базу: «Все ясно! Сразу видно, что пан родился в Польше. Значит, пан — поляк!» — «Нет, — заметил я, — пан не только не поляк, но и не русский. Пан — еврей». Но они были неумолимы: «Главное — где родился. Чей воздух вдохнул при рождении. А от кого — это уже дело десятое. А иногда темное», — добавили они, подмаргивая мне со значением. Но тут я уже был тверд, не желая подвергать сомнению репутацию моей матери. И отца. Но они даже не сделали вида, что приняли это во внимание.

И лишь когда узнали, что я собираюсь посетить Замбров (всего час езды), чтобы разыскать дом, где я родился, то высказали компромиссный вариант: «А что мы говорили?! Пан все же в душе поляк!»

Несколько человек решили меня сопровождать, чтобы помочь найти искомую улицу, дом и квартиру. И представьте мое волнение, когда я, приехав в Замбров, нажал кнопку у двери.

Да, разумеется, там теперь жили другие люди, а не мой отец, не моя мать, не мой пятилетний старший брат и не крохотный комочек плоти, которым я тогда был. Но посмотреть на стены и потолок, который видела моя семья, походить по полу, по которому ступали они и, наверное, ползал я, — для этого стоило приехать в Замбров, даже если бы он находился на другом конце планеты.

После чего мы покинули этот дом на углу Базарной площади (теперь площадь Сверченского) и Водной улицы, причем вход в квартиру с Водной, а затем на втором этаже повернуть направо и, войдя, увидеть синенькие обои...

Потом, через Варшаву я вернулся в Москву и скоро получил от Леца его очередные «Непричесанные мысли» с дарственной надписью. Послал ответно сборник своих пьес. Затем мы обменялись письмами. А вскоре его афоризмы стали публиковать наши журналы.

И вдруг он умер. Пятидесяти семи лет. Говорят, он был тяжело болен. Но я помню его веселым, любезно отвечающим на поклоны встречных.

Он умер, и это значит, что уже не удастся посмотреть с его помощью свежими очами, как сказал бы Гоголь, на те немыслимые глупости и обычаи, которые мы принимаем как должное, к которым привыкли, и о которых он и только он мог сказать так кратко, изящно и наповал:

Не подпиливай сук, на котором сидишь, разве что на нем хотят тебя повесить.

— Пусть не бросает перчатки тот, у кого грязные руки.

— Уничтожая памятники, сохраняйте цоколи. Могут пригодиться.

— Я не согласен с математикой. Я считаю, что сумма нулей — грозная цифра.

Об эпохе больше говорят слова, которые не употребляют, чем те, которыми злоупотребляют.

А вот это нам, театральным людям:

Каждый зритель приносит в театр свою акустику.

— Драматург, чревовещатель души.

И не только нам:

Время делает свое дело. А ты, человек?

— Все имеет свой конец. Надо только до него дожить.

И наконец:

Нелегко жить после смерти. Иногда на это нужно потратить всю жизнь.

Что же, Станиславу Ежи Лецу это удалось.

Соломон Михоэлс Секрет величия

Как известно, Михоэлс — театральный псевдоним великого еврейского артиста. Вернее, великого артиста еврейского театра в Москве. Настоящая его фамилия была — Вовси. Соломон Михайлович Вовси.

У меня было с ним несколько встреч в конце войны и чуть позже. Но, конечно, я видел его на сцене и до войны, просто не был знаком лично. Он снимался и в кино — например, эпизодическая роль в картине «Цирк». Там он играет одного из зрителей, который, взяв на руки негритенка, поет ему куплет песенки по-еврейски. Затем передает мальчугана другим, а те продолжают ту же песенку по-украински, по-русски и так далее. По замыслу авторов фильма, эта сценка должна была символизировать дружбу народов, их равенство и, попутно, отсутствие дискриминации негров. Что происходило в те времена в стране на самом деле — все знают. И хорошая игра Михоэлса в эпизоде не могла поколебать лживость всей картины. Увы, к сожалению, использовалась даже в укрепление.