Яков Кумок - Карпинский

Он стар? Да, это бросается в глаза: «почтенный старец». Но физически крепок: «хоть короткий, да устойчивый». Делами академии занимается с любовью и усердием, однако без суетливости — это видно даже из вышеприведенных воспоминаний. Способен понять страсть к науке даже у невежды; он, великий ученый, как бы даже уравнен этой страстью с дилетантом и хлопочет, чтобы отказ не обидел того. Теперь ему приходится принимать множество просителей и удовлетворять множество просьб, и его доброжелательность равно распространяется на всех. Вот, например, к нему обращаются низшие чины:

«Ваше превосходительство, когда заболеваем мы, а главное, дети наши, с каким страданием и риском для их жизни, с повышенной температурой во время холода, ветра и мороза несем детей с дома для служителей в приемную врача в головном здании (в подвале). Покорнейше просим Вас для избежания страдания и несчастных случаев признайте возможным отвести помещение для приема врача в новом доме. Мы уверены, что Ваше превосходительство не откажет хрупким цветочкам жизни нашей и нашего отечества! Они от современных наших недостатков плохо питаются и полуодеты — подвержены разным болезням. Августа 1916. Покорные просители».

Ну, как отказать «хрупким цветочкам жизни» и не сделать все возможное «для избежания страдания»! И Александр Петрович вызывает кого нужно, дает указания и следит, не считаясь со временем, чтобы перенесли и устроили приемную врача в удобном для отопителей, уборщиц и сторожей месте.

Все это без малейшего раздражения, с той же лучистой, сияющей услужливостью, в которой ни капли благодетельства и которая не могла ни задеть, ни обидеть самого чувствительного просителя. Он не рассуждает о добре, он спешит его делать где можно.

И при всем при том подлинный жизнелюб! В его натуре ничего худосочного, выморочного, нервического (на что даже мода устанавливалась в жизни и литературе начала века); любит настоящее и всегда с легкостью довольствуется тем, что есть; любит не будущие победы, утехи и блага (и не стремится к ним, этого в его характере тоже нет) и не прошлые светлые воспоминания, а именно настоящее, сегодняшний день, сей час, сию минуту. Его любимый поэт Гёте, бывший к тому же проникновенным и вдумчивым натуралистом, признался как-то: «Меня всегда считали особенным баловнем судьбы... Но, в сущности, в моей жизни ничего не было, кроме тяжелого труда... Я за всю свою жизнь и четырех недель не прожил в свое удовольствие. Точно я все время ворочал камень, который снова и снова скатывался и надо было снова его втаскивать».

Карпинский, проживший не менее благополучную жизнь, чем его любимый поэт, не посмел бы повторить его слова — да ему бы и в голову не пришло, потому что в них слышится жалоба, а это противоречило внутреннему его миру, всегда удовольствовавшемуся настоящим. Тяжелый труд, о котором говорит Гёте, был знаком и Карпинскому, и он бы не насчитал четырех недель, свободных от труда и прожитых «в свое удовольствие»; но труд никогда не был ему в тягость.

Вот почему, когда задумываешься об истоках этого несокрушимого телесного и душевного здоровья, невольно объяснения ищешь в чем-то глубинном, в философии бытия, которую он для себя выработал... да не выработал, а с нею родился на свет, в той природной мудрости, которая ему сопутствовала с младых ногтей и которая выражалась в первую очередь в знании себя, своих возможностей в данный момент, в умении отделять важное от неважного, в терпеливости ожидания, умении понимать других и направлять их, не навязывая своего мнения, словом, в искусстве жить — по выражению того же Гёте. Но поскольку помянутое искусство, равно как и философия бытия, вещи довольно туманные, нам от глубинных причин придется обратиться за объяснением к внешней стороне жизни, и тут мы найдем поразительную упорядоченность, причем не педантическую, не довлеющую, а естественную, изнутри исходящую.

Всему свое время, свой черед в том распорядке, которого он придерживался: усердные занятия сменяются прогулкой, чтение — возней с внуками, утомительные совещания — уединенным музицированием. Современные социологи выделили бы, вероятно, так называемые повторяющиеся циклы: дневные, недельные, годовые. В годовом цикле непременно присутствовал летний отдых в Сиверской — и на этом (несомненно, самом приятном цикле) мы несколько задержимся, им и закончим первую часть нашего повествования. Когда-то Фридрих Богданович Шмидт рекомендовал Александру Петровичу провести месяц в деревне Сиверской, и он туда выехал с семьей; места так понравились Карпинским, что решено было снимать там дачу каждое лето. Поговаривали даже о покупке дачи, но так и не собрались со средствами. Первое время снимали большой и прекрасно меблированный дом (даже с роялем!), принадлежавший некоему купцу Шелехову; однако от него пришлось отказаться — дороговато — и поменять на более скромную дачу; ее хозяином был крестьянин Кузнецов.

Самый переезд на дачу, знаменуя собой начало лета, выливался в событие радостное и занимавшее достойное место в годовом цикле. Подкатывали, грохоча, к подъезду телеги, «дедуля» распоряжался, показывал, как укладывать чемоданы, баулы, как увязывать, чтобы не растрясло по пути поклажу, удивляя извозчиков сноровкой; в последний момент кто-нибудь вспоминал, что забыта самая важная вещь, и женщины гурьбой взбегали по лестнице, мешая друг другу, внучата устремлялись за ними, визжа и брыкаясь...

Сиверское в 60 верстах по Варшавской дороге; стоит на косогоре; речка Оредежь огибает его. Вода в ней буровато-ржавого оттенка. Оредежь впадает в Лугу, а в Оредежь впадает прелестная Орлинка, почти ручей, поросший белыми лилиями и желтыми ирисами. По берегам ее далеко тянутся заливные луга; по ним на закате любил гулять Александр Петрович, надев походные высокие сапоги. За ним тянулся росяной след...

В окрестных лесах водились лоси, барсуки и лисы. Осенью, когда овес складывали в копны, приходил лакомиться медведь: разбрасывал, грыз и сосал снопы.

Население в Сиверском смешанное: живут финны, русские, ижорцы. Ижорцы, хоть и крещеный люд, сохранили странные обычаи, восходящие к темному язычеству. Например, почитали за священную одинокую сосну на взлобке, устраивали вокруг нее многочасовые молчаливые пляски.

Дома Шелехова и Кузнецова — на финском краю. Терраса кузнецовского дома выходит в яблоневый сад.

В свободные от работы часы (а работал Александр Петрович много: дочери привозили из города корректуру и служебные бумаги) он выносил на террасу кресло и садился в него. И сидел в полной неподвижности подолгу.

Сидел так неподвижно, что вспоминают домашние, цыплята, забредшие на террасу, взлетали на поручни и спинку кресла и гуляли по плечам и коленям Александра Петровича.