Тито Гобби - Мир итальянской оперы

Необычайно высокий, он был похож на скелет, когда облачался в костюм Великого Инквизитора. Глаза его застилала какая-то дымка, они казались бесцветными, абсолютно лишенными всякого выражения. Он был почти лыс, бледен, черты лица как бы стерлись, а немного искривленные, костлявые руки выступали из рукавов его доминиканского облачения и впивались в посох из слоновой кости, на который он опирался. Из широкого воротника с гордой непоколебимостью выглядывала жилистая шея девяностолетнего старца.

Инквизитор держится прямо, у этого человека стальная воля, которая сильнее самой жизни. Его появление напоминает чем-то появление привидения; в соединении с темной, устрашающей окраской голоса оно должно быть очень впечатляющим. Необходимо точно подобрать голос для этой партии. Здесь не подойдет любой хороший бас. В этой партии можно достигнуть всего — или ничего. Этот страшный старик выражает собой весь ужас Инквизиции.

Несколько лет назад Джеймс Ливайн предложил мне спеть партию Великого Инквизитора в "Метрополитен". Я почувствовал приятное волнение, мне льстило, что молодой маэстро столь высокого мнения обо мне, я был благодарен ему и попросил немного времени, чтобы обдумать все детали.

Роль, конечно, короткая и очень эффектная; предложение было весьма соблазнительным. Я начал работать. Чем больше меня пленяла эта роль, чем глубже я в нее погружался, тем сильнее дрожали у меня колени. Маэстро Ливайн был настойчив, но терпеливо ожидал моего ответа. Признаюсь честно: мне нелегко оказалось принять решение.

В памяти как живой стоял образ, созданный Нери, и я чувствовал себя крайне неуверенно. Никогда мне не стать таким Инквизитором, каким был Нери. Если я могу полностью положиться на свои актерские качества, то надо признаться самому себе, что моя вокальная природа, мой баритон представляет собой неподходящий материал для этой партии.

А что бы Нери посоветовал мне? Я задал себе этот вопрос. Когда я как следует задумался, мне показалось, будто я услышал глубокий, честный голос Нери. Он сказал: "Тито, откажись. Эта роль не для тебя". И я отказался… Думаю, я был прав.

Родриго, маркиз ди Поза, красив, богат, он — достойный человек, которому можно довериться; сам герой полон чистой веры в человеческие идеалы. Родриго элегантен, умен. Он галантный кавалер и солдат, открыто выражающий и проповедующий любовь к этим добродетелям. Без всякого сомнения, это наиболее живой и симпатичный герой драмы. Теплый и прямой в отношениях с людьми, с сияющими глазами и улыбкой на устах, с ясным, благородным голосом человека, презирающего все посредственное. Вот каков Родриго. И это все, что можно о нем сказать.

Дон Карлос — молодой несчастный инфант. Необходимость наследовать государственную власть, блюсти честь семьи ложится на его плечи тяжелым грузом, действуя разрушительно на юный, неокрепший рассудок. Жертва злосчастной судьбы, он вечно находится в состоянии неуверенности, колеблется, принимая любое решение. Карлос подвержен депрессии, но легко приходит в состояние возбуждения" восторга. Привлекательная роль для актера, прекрасная партия для певца. Экстатические мелодии, речитативы и отдельные фразы, которыми Верди оделяет Карлоса, — драгоценный дар для усердного, готового к работе исполнителя.

Филипп II — суровый, надменный и жестокосердный, во всяком случае, во всех своих поступках. Он убежден, что способ, каким он управляет своей огромной империей, единственно правильный. В свои тридцать два или тридцать три года он уже чувствует себя немолодым, жалуется на "седину в волосах". И как отец, и как муж Филипп подозрителен и жалок. Конечно, у него мало оснований чувствовать себя счастливым. В дополнение к семейным неурядицам его мучает подагра; при ходьбе он опирается на трость, что придает еще больше значительности его внешнему виду и походке. Способность улыбаться он утратил еще в колыбели.

Теперь, когда мы познакомились с персонажами, давайте вернемся к драме. Вторая картина четвертого действия происходит в тюрьме, куда заточили Дон Карлоса.

В Чикаго, направляясь (в роли Родриго) в начале этой картины из гримерной на сцену, я обычно натыкался за кулисами на своего друга и советчика Пино Донати. Потирая руки, он говорил: "Ну-ну, вот сейчас-то опера и начнется!" Настолько Пино любил сцену смерти Родриго.

Донати, который был мужем великой певицы-сопрано Марии Канилья, отличался очень тонким знанием музыки. В разное время он занимал должности суперинтенданта театра "Коммунале" в Болонье, театра "Коммунале" во Флоренции, "Арена ди Верона", театра "Сан Карлуш" в Лисабоне. К тому времени, о котором я рассказываю, Донати принял пост художественного руководителя "Лирик Опера" в Чикаго. Сцена в тюрьме открывается печальными, тяжелыми аккордами — andante. Мне не хотелось, чтобы тут присутствовала стража. Каждый такт музыки тяжелым грузом ложится на сердце Родриго, как тягостные мысли о смерти. Я медленно поднимался по ступенькам и на ходу произносил: "Очнись, мой Карлос!"

Не обращая внимания на болезненную иронию его ответа: "Хорошо, что ты пришел сюда навестить меня", я обнимал Карлоса, и мои слова тут же рассеивали все его подозрения, уничтожали неловкость, возникшую было между друзьями. Молчаливый, удивленный Карлос внимает признанию Родриго: "Мы должны навек расстаться". Карлос очень возбужден, он не хочет верить горьким предчувствиям друга. Однако Родриго сообщает, что найденные у него компрометирующие документы означают для него смертный приговор. Он ведь отнял эти документы у Карлоса, чтобы спасти любимого друга, и счастлив умереть за инфанта, за Испанию и Фландрию.

Внезапно на стене мелькает мрачная тень вооруженного человека — это орудие мести неутомимой Инквизиции. Раздается выстрел, и смертельно раненный Родриго падает на руки пораженного ужасом Карлоса. Поза до последнего своего вздоха утешает юного инфанта, мягкой скорбью полна замечательная прощальная ария "О Карлос, послушай".

В книге "Моя жизнь" я уже рассказывал, как эта ария помогла мне выиграть первое артистическое "сражение". Маэстро Серафин хотел, чтобы я пел всю арию, до конца, полным, красивым голосом, а я умолял его позволить мне внести в исполнение немного достоверности, "веризма". В течение спектакля я пропеваю достаточное количество мелодичных нот в полный голос. Мне хотелось, чтобы смерть Родриго выглядела реалистично, а для этого голос маркиза в конце должен постепенно угасать. Я выиграл "сражение" — и был награжден аплодисментами, которые согрели мое сердце. Маэстро Серафин проявил великодушие и согласился принять мое нововведение. Тем самым он подогрел мои амбиции — ведь я считал себя не только певцом, но и актером.