Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок
Если писатели времен «оттепели» не сумели вернуть себе контроль над литературными процессами, то ученым удалось добиться освобождения своих теорий от наиболее жестких форм государственной цензуры. Они создали неформальные кружки самообразования и «академии», автономные от партийного контроля. Неформальный семинар сложилсь вокруг генетика Николая Тимофеева-Ресовского на биостанции, находившейся на уральском озере Миассово. Летом 1959 года ученый (который работал за пределами родины с 1925 по 1945 год) провел первый за десять лет семинар по генетике в СССР. Полетаев был участником семинара вместе со своим сыном. Приехали также биологи и физики из Свердловска, Москвы и Ленинграда, биохимики и химики, математики, врачи и даже художники. Формальный статус и регалии никого не интересовали. Когда жара становилась невыносимой, «коллоквиум» переносили на пляж, и обсуждение продолжалось в озере, по пояс в воде. Еще один подобный неформальный семинар по биологии организовал Алексей Ляпунов на своей квартире в Москве для студентов МГУ, однокурсников своей дочери. На семинар были приглашены генетики, преследуемые Лысенко и его приспешниками[414]. Подобные независимые семинары проводили и другие ученые – игравшие роль учителей и моральных лидеров для более молодых коллег. Благодаря усилиям молодых журналистов, работавших в печати и на телевидении, некоторые неформальные «звезды» научного сообщества стали известны всей стране. Эти люди излучали интеллектуальную свободу, которой не хватало в мире культуры и искусства. Одной из таких «звезд» был Лев Ландау, гениальный физик-теоретик и любимый ученик Нильса Бора. Выросший в еврейской семье в Баку, в городе многонациональной и космополитической культуры, Ландау стал сторонником коммунизма, но в тридцатые годы оказался на стороне оппозиции Сталину. В 1938 году его арестовали вместе с другими молодыми физиками, написавшими антисталинскую листовку. Только вмешательство всемирно известного физика Петра Капицы спасло ему жизнь. Из сталинских застенков Ландау вернулся изнуренным и без прежних иллюзий. Его обязали включиться в советский атомный проект, но после 1953 года он попытался отойти от дел, не желая создавать ядерное оружие для режима, который он считал преступным[415]. После смерти Сталина Ландау, как и многие другие интеллектуалы, поверил в возможность восстановления «подлинных социалистических ценностей». В 1956 году он с восторгом прочел роман Дудинцева и речь Паустовского, осуждающие советский бюрократический класс. Высшей ценностью для него была интеллектуальная и научная свобода. Вторжение в Венгрию в 1956 году разбило мечты Ландау – на этот раз окончательно. В его деле в КГБ зафиксировано такое его высказывание, результат тайной прослушки и донесения информаторов: «Наша система совершенно определенно есть фашистская система, и она такой осталась и измениться так просто не может… пока эта система существует, питать надежды на то, что она приведет к чему-то приличному… даже смешно». В какой-то момент он даже сказал: «Если наша система мирным способом не может рухнуть, то третья мировая война неизбежна со всеми ужасами, которые при этом предстоят»[416]. Гений Ландау спас его от нового ареста и позволил ему продолжить заниматься научной работой, но за границу его не выпускали. Его лекции и семинары были не только блестящи теоретически, но и бросали вызов советскому менталитету и академическому конформизму. Ландау любил думать вслух и учил своих бесчисленных учеников среди молодых ученых поступать так же. В его семинарах мог участвовать любой студент, сдавший экзамены по теоретической физике. Эти экзамены Ландау принимал, лежа на диване у себя дома. «Дау» был необычен во всем, включая и личную жизнь. Как и Александра Коллонтай и некоторые другие интеллектуалы-коммунисты 1920-х годов, он исповедовал философию свободной любви. У жены и мужа, утверждал он, должна быть полная свобода встречаться с другими партнерами при условии, что они продолжают заботиться о детях. Шутки, розыгрыши, смешные эскапады Ландау вошли в легенды. Несмотря на свое отношение к советской власти, он оставался неисправимым оптимистом[417].
Еще одним блестящим физиком и вольнодумцем был Андрей (Герш) Будкер. Он родился в еврейской черте оседлости и, как и Ландау, поначалу воспринял дух и идеалы большевистской революции. Но преступления Сталина и репрессии погасили его энтузиазм. По окончании МГУ в 1941 году он ушел на фронт, а после войны был мобилизован на работу над советским атомным проектом. В 1952 году попал в немилость Лаврентия Берии, всесильного главы проекта, но арестован не был. Во время «оттепели» Будкер стал ведущим ученым в области контролируемого термоядерного синтеза. Он также стал пионером в разработке устойчивой термоядерной плазмы. Осенью 1958 года, в возрасте сорока лет, теоретик отправился в Новосибирск, чтобы основать там новый Институт ядерной физики. Этот институт стал островком свободы даже в либеральном Академгородке. Как и Ландау, Будкер презирал советский режим и бюрократию и был природным демократом в науке. Институт его был выстроен таким образом, что «ученые могли постоянно наталкиваться друг на друга и вдохновлять друг друга на повседневное взаимодействие». Научная работа и обсуждение проходили без тени иерархии или бюрократического администрирования. По Будкеру, «научные работники не должны уступать власть административному аппарату». В шутку он как-то предложил уволить всех советских бюрократов и отправить их на курорт с полным сохранением зарплаты и привилегий, в результате чего и наука, и экономика будут работать более эффективно[418]. Как вспоминал один из его коллег, Будкер был «душой романтик» и стремился во всем видеть светлую сторону. При всем своем критическом отношении к советской системе он сохранил оптимистичный настрой послереволюционной юности. Для него лучшей моделью равного и справедливого общества было сообщество физиков, преданных красоте своей науки[419]. В будкеровский институт стремились многие талантливые ученые не только для занятий теоретической физикой, но и чтобы и стать «гражданами» этого избранного сообщества.
Люди типа Полетаева, Ландау или Будкера и не помышляли об организации протестов или борьбе за политическую либерализацию. Но они вдохновляли оттепельную интеллигенцию на освобождение от сталинистского догматизма и ксенофобии, на эксперимент и исследование, на восстановление связей страны с внешним миром с помощью универсального языка науки и моральной ответственности за будущее мира. Эти ученые видели, что на Западе растет статус общественных наук, вызванный успехами компьютеризированного математического анализа и исследованиями в области искусственного интеллекта. К началу шестидесятых те же люди, которые боролись против «лысенковщины» и проповедовали свободу научного творчества, начали продвигать идею либерализации и в гуманитарных дисциплинах, в
