Григорий Речкалов - В небе Молдавии

- Документики-то, гражданин, или как там тебя величать, имеются? - уже совсем агрессивно спросила она.

Такое обращение меня взорвало:

- Есть, да не про вашу честь.

Я вытащил комсомольский билет и протянул его председателю колхоза.

Председатель внимательно полистал билет, я тем временем раскрыл планшет с картой маршрута, объяснил ему, куда и за кем лечу.

- Покажь звезды на крыльях, ежели наш! - выкрикнула смуглявая молодуха. - Где они?

- Камуфляж, тетушка, потому и звезд не видно.

- Ишь ты, какими фашистскими словами гутарит,- сердито зашептала рослая женщина в цветастой косынке.

- Погодите, погодите. Надо нагнуться и посмотреть на крылья снизу вот и заметите звезды.

- А может, там бомбы? Не нагибайся, Кузьмич! - подскочила Мотря к председателю колхоза.

Кузьмич нагнулся. Звезды на крыльях были и комсомольский билет был подлинный, так что Кузьмич успокоился. Не так-то просто оказалось убедить ширококостную Мотрю.

- Знаем мы фашистское отродье! - Она обращалась больше к народу, чем ко мне. - И звезды на крыльях нарисовать могут, и комсомольский билет подделать. А почему он без военной амуниции? Наши летчики так не летают.

- Да знаешь ли ты, такая-сякая! Я с фронта! За командиром новым лечу! - и, распахнув комбинезон, запальчиво и угрожающе подошел к ней вплотную. Вот она, наша амуниция, кровавым потом пропитана!

Это погубило меня окончательно. Под комбинезоном была тонкая шерстяная майка, купленная по случаю в Бельцах. Иностранная фирменная марка, что-то вроде орла с короной, четко выделялась на светло-коричневом фоне.

- Бабоньки, люди добрые, побачьте, - закричала Мотря, - на нем знак фашистский!

Крик ее подхлестнул колхозников. Пожилые и молодые, даже мальчишки все они двинулись на меня угрюмой стеной. В руках замелькали вилы.

- Погодите, товарищи...

Я быстро взобрался на крыло и попытался успокоить разъяренную толпу.

- Честное слово, свой я, свой! Советский! Вот и пистолет...

Но не тут-то было.

- Бабы, не пускай рыжего в кабину, улетит, - визжал кто-то, - знаем мы таких "своих".

- Отдай пистолет! - истошным голосом заорала Мотря.

- Ну нет, - я зло вытянул "ТТ" из кобуры, - этого не дождетесь.

Уже кого-то верхом послали в город за милицией, а я все еще продолжал доказывать свое происхождение. Не обошлось без крепкой ругани, которая, кажется, возымела действие и больше другого утвердила всех в мысли, что я русский.

Было совсем темно, когда председатель колхоза, наконец, решил смилостивиться. Я влез в кабину, скомандовал:

- Зальем мотор.

- Есть залить, - ответил Кузьмич.

- К запуску...

Вместо привычного "есть к запуску" снова раздался крикливый голос Мотри:

- Граждане селяне, я против того, чтобы этого типа отпускать. Пусть проверят органы. Кто за мое предложение, прошу поднять руки.

Выглянув из кабины, я увидел колхозную демократию в действии. За Мотриной рукой робко потянулась вверх одна рука, другая. Уже увереннее пятая, десятая...

Председатель пожал плечами, сердито сплюнул и предложил:

- Пойдемте до села. Подождем, пока приедут из города.

Понося в сердцах бдительную Мотрю, я оттащил самолет на прежнее место и накрепко привязал его.

Из города приехали поздно вечером. Знакомый воентехник с обслуживающей нас аэродромной базы сразу рассеял подозрения. А когда все передряги уладили, нас попросили выступить перед населением.

В низком зале бревенчатого клуба народу собралось битком. Все село хотело послушать фронтового летчика. До этого мне как-то не приходилось выступать перед большой аудиторией. Я оробел. Запинаясь и путаясь, рассказал, как воюют наши летчики, пехотинцы.

Мне долго и дружно аплодировали, потом стали задавать вопросы.

- А правда, что фашистские самолеты - бесшумные?

- Скоро кончат "заманивать" врага в глубь страны?

- Может, встречал моего Василя Пересунько? - интересовалась старушка.

- И моего Орхипа Спичко! - подхватила молодая русоволосая женщина с ребенком на руках.

После собрания председатель колхоза привел меня на ночлег в добротную, чистую хату. У калитки нас встретила... тетка Мотря. Рядом с ней стояла статная красивая молодуха, та самая, которую я назвал "тетушкой".

Красный от стыда, я с трудом переступил порог комнаты, где был уже гостеприимно накрыт стол.

- Знакомьтесь, сидайте вечерять. То моя племянница.

- Таня Смирнова из Моршанска,- протянув теплую руку, представилась "тетушка".

Над блестящими синими глазами брови с изломом, такие же густые и черные, как и волосы, во всю щеку разлился нежный румянец. Рядом с ней, среди такого непривычного теперь для меня уюта, я почувствовал себя неотесанным чурбаном.

Был поздний час. Спать меня уложили в горенку, когда все поднялись из-за стола. Хозяйская пуховая постель, прохладные простыни, звон прибираемой посуды - все было знакомо и в то же время волшебно. В раскрытое окно тянуло сладкой, как мята, землей и чем-то необъяснимо родным, деревенским. Все мое существо охватила истома. Я повернул голову.

За перегородкой, на фоне тонкой кисеи, освещенная тусклым светом лампы, стояла Таня. Вся в белом, стройная, гибкая, она напоминала сейчас березку в прозрачной пелене тумана.

Я лежал, не шевелясь, не отрывая взора от этого видения. И чувствовал себя как в детстве, когда заглядывал в недозволенное. Девушка, видно поняла, что я за ней наблюдаю, шевельнулась.

- Спите, - произнесла она с материнской заботой и прикрутила лампу. Мне стало стыдно. Стыдно от того, что так просто разгадала меня эта дитя-женщина. Ее голос чем-то напомнил голос жены.

Фиса... Где она, именно теперь, в этот момент? Я пересчитал дни разлуки с семьей - дни, потребовавшие такого напряжения духовных и физических сил. Их было не так уж много. Но казалось, с тех пор прошла вечность. Я вспоминал глаза жены в минуту отъезда, ее одинокую фигурку на краю перрона.

Нет, как бы ни были круты события, велико расстояние - тоску по любимой ничем не приглушишь.

С того дня, когда началась война, я посылал жене множество телеграмм и писем по разным адресам, но ни одного ответа не получил. Жила она, наверное, без денег, а я даже не знал, куда переслать ей денежный аттестат.

"Завтра еще раз пошлю в Свердловск телеграмму,- засыпая, решил я про себя. - Из тыла-то, может, лучше дойдет".

Утром, едва встав с постели после мертвецкого сна, я увидел, что вся моя одежда и комбинезон выстираны и аккуратно отглажены. Даже сапоги, начищенные, стоят у порога. В хате нашлась и бритва. Подавая полотенце, хозяйка заметила:

- Хоть и дюже гарна твоя майка - отродясь такой не видывала, - но спорол бы ты эту бисову курицу.

Простились мы как родные.