Ирина Ободовская - Вокруг Пушкина

Предчувствие какой-то катастрофы, неуверенность в своем положении, боязнь потерять хотя бы видимость сча­стья и благополучия — вот что, по собственному признанию Екатерины Николаевны, отравляло ей жизнь. Не могла она не чувствовать всю ложь и фальшь внешне любезного отно­шения старика Геккерна, не могла не понимать, что брак с нею был навязан Дантесу.

Последнее письмо Александры Николаевны не имеет да­ты, но оно, несомненно, написано всего за несколько дней до дуэли, может быть, даже за день-два. Письмо это очень важно и интересно как по своему содержанию, так и по то­му, что оно позволяет нам по-новому судить об отношении самой Александры Николаевны ко всем происходящим со­бытиям. Уезжая, Дмитрий Николаевич просил сестру пи­сать ему: он, очевидно, не был спокоен, несмотря на то, что свадьба, казалось бы, положила конец всем драматическим переживаниям последних месяцев. Но Александра Никола­евна, хотя и выполняет его просьбу — пишет ему, однако она далеко не откровенна и умалчивает о многом, вернее — о главном. Письмо написано в смятении чувств; она пропуска­ет две внутренние страницы почтового листка не нечаянно, как она говорит, а потому, что она нервничает.

Рассмотрим это письмо подробнее.

Впервые из этого письма мы узнаем об отношении Алек­сандры Гончаровой к Геккернам. «Я бываю там не без дово­льно тягостного чувства, — пишет она, — мои отношения с дядей и племянником не из близких».

Совершенно в другом свете рисуется нам и присутствие Александры Николаевны на обеде у Геккернов, в чем ее все­гда упрекали. Базировалось это утверждение на письме Гус­тава Фризенгофа, ее мужа, который якобы со слов самой Александры Николаевны в 1887 году писал ее племяннице, А. П. Ланской-Араповой:

«Ваша тетка перед своим чрезвычайно быстрым отъез­дом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обе­дала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, кото­рые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего».

До сих пор эти строки письма рассматривались как под­тверждение того факта, что Александра Николаевна обедала у Геккернов после дуэли, а вторая часть отрывка как бы указы­вает на то, что и она находилась в числе осуждавших Пушки­на. Однако, как мы видим из ее письма, все это не соответст­вовало действительности: обед имел место, но до катастро­фы, и Александра Николаевна не была на стороне Геккернов.

В статье «Женитьба Дантеса» Л.Гроссман считает эти воспоминания «добросовестными и бесхитростными». Но письмо Г. Фризенгофа далеко не так бесхитростно, как ка­жется: не исключено, что оно написано от начала и до конца им самим, а не со слов жены, как он говорит, а Александра Николаевна, надо полагать, уклонилась от сообщения каких-либо сведений своей племяннице, настроенной против нее, о чем она, несомненно, знала. Достаточно отметить, что сло­ва «...как мне кажется... осуждение за трагическую развязку падало... несомненно, также и на усопшего», т. е. на Пушкина, исходят непосредственно от Фризенгофа, а не от его жены. В письме определенно чувствуется нота враждебности к Пуш­кину; Александра Николаевна, хорошо относившаяся к нему в молодости, вряд ли изменила это отношение к старости и, надо полагать, не стала бы писать о нем в таких тонах к доче­ри Ланского. Кроме того, из писем Е. Н. Дантес-Геккерн в по­следующие годы из-за границы видно, что Александра Нико­лаевна не поддерживала с ней связи, а это свидетельствует о том, что она не хотела иметь что-либо общее с Геккернами.

Таким образом, мы полагаем, что если Александра Нико­лаевна и посещала сестру после свадьбы, и обедала там один раз до дуэли, то это было не по причине ее влюбленности в Дантеса, как утверждают некоторые пушкинисты, а в силу родственных отношений к сестре и желания как-то мораль­но поддержать ее в первые дни ее новой жизни. И бывала она там редко, «не без довольно тягостного чувства».

Александра Николаевна, несомненно, знала всю подно­готную этой «невероятной» свадьбы, видела наглое поведе­ние Дантеса и после 10 января, ее мучает «то, что происходит­ в этом подлом мире». Это знаменательные слова, свиде­тельствующие о ее отношении к событиям.

Судя по этому письму и зная ее глубокую и искреннюю любовь к Наталье Николаевне, можно считать, что Алексан­дра Николаевна была на стороне Пушкиных, но в этот мо­мент не нашла в себе мужества решительно порвать с домом Геккернов. Может быть, она надеялась, что со временем все уладится, во всяком случае она, вероятно, пыталась что-то сделать в этом отношении.

Александра Николаевна сознательно умалчивает о том, что же происходило в это время в семье Пушкиных. А между тем обстановка с каждым днем все больше обострялась. Приведем несколько высказываний современников, рисую­щих достаточно ярко, как назревали трагические события.

Н. М. Смирнов, хороший знакомый Пушкина, друже­ски к нему относившийся, писал в своих воспоминаниях:

«Поведение Дантеса после свадьбы дало всем право ду­мать, что он точно искал в браке не только возможность при­близиться к Пушкиной, но также предохранить себя от гнева ее мужа узами родства. Он не переставал волочиться за своей невесткой; он откинул даже всякую осторожность, и каза­лось иногда, что насмехается над ревностью непримирившегося с ним мужа. На балах он танцевал и любезничал с Натальею Николаевной, за ужином пил за ее здоровье, словом, довел до того, что все снова стали говорить про его любовь. Барон же Геккерен стал явно помогать ему, как говорят, же­лая отомстить Пушкину за неприятный ему брак Дантеса».

Князь П. А. Вяземский так характеризует создавшуюся обстановку.

«Это новое положение, эти новые отношения (свадьба) мало из­менили сущность дела. Молодой Геккерн продолжал в присутствии жены подчеркивать свою страсть к г-же Пушки­ной. Городские сплетни возобновились, и оскорбительное внимание общества обратилось с удвоенной силою на дей­ствующих лиц драмы, происходящей на его глазах. Положе­ние Пушкина сделалось еще мучительнее; он стал озабочен­ным, взволнованным, на него тяжело было смотреть. Но от­ношения его к жене от того не пострадали. Он сделался еще предупредительнее, еще нежнее к ней».

Приведем для сравнения описание вечера в доме Екате­рины Мещерской (за два дня до дуэли) все той же С. Н. Ка­рамзиной.

«В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны, которые продолжают разыг­рывать свою сентиментальную комедию к удовольствию об­щества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое все­гдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и красне­ет под жарким и долгим взглядом своего зятя — это начина­ет становиться чем-то большим обыкновенной безнравст­венности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей ро­ли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу — по чувству. В об­щем все это очень странно...».