Имран Касумов - На дальних берегах

Мехти сделал шаг вперед. Сергей Николаевич усмехнулся:

- Одно к одному...

- Карранти - Чарльз Беннет! - повторил Ферреро, и ему стало ясно то, в чем и самому себе больно было признаться. - Он был прислан к нам из штаба корпуса. Значит, венгров расстреливала рука того же человека, который прислал Карранти...

- Но Карранти - американский разведчик, - сурово произнес Мехти.

Сергей Николаевич повертел в руках целлулоидный прямоугольник, оставленный штурманом Мак Джойсом.

- Интересно, что здесь на карте помечен, а потом зачеркнут как раз квадрат 11.

Вася и Анжелика нашли Мехти на утесе. По-прежнему перед ним стоял холст, рядом лежал ящик с красками и кистями. Вася был в приподнятом настроении; Анжелика снова с ним!

- Все пишешь? - улыбнулся Вася.

- И буду писать! - упрямо сказал Мехти.

- Когда же вы ее закончите? - спросила Анжелика.

- Наверно, после того, как начнет, - съязвил Вася.

- Скоро, Анжелика, - серьезно сказал Мехти. - Теперь уже скоро. Для меня многое стало ясно...

Да, замысел его принимал постепенно все более четкую, конкретную форму. Все в общем должно остаться так, как он задумал: солдат его счастлив тем, что, победив, возвращается домой. Но это счастье зрелого, закаленного в боях, многое понявшего человека. Ведь он был все время рядом с Мехти. Вместе с ним бил гитлеровцев. Вместе с ним задумывался над совершавшимися вокруг событиями. Вместе с ним мужал - и мыслью и сердцем. Он, этот солдат, знал и о Чарльзе Беннете, знал, что те, кто подослал Беннета, будут и впредь мешать людям строить счастье. И надо быть готовым защищать это счастье, выстраданное, добытое трудом и кровью. Солдат у Мехти уверен в себе. Уверен в будущем. Это благодаря ему на земле воцарился мир. Он еще только в пути. Родного села не видно. На небе обрывки туч, свинцовых черных. Дует ветер, развевая плащ-палатку солдата. Трепещут листья тополя. Земля темная, твердая. Нивы колышутся, будто пенится море. Уверенно преодолевая сопротивления ветра, широко ступая, идет солдат. В глазах его суровая решимость. Он крепко прижал к груди свой автомат. Он шагает в сторону света - к солнцу, подымающемуся на востоке. Он могуч и словно прислушивается к чему-то тревожному, готовый встретить грудью любые опасности на своем пути.

Не должно быть никаких внешних эффектов. Пусть все будет естественно, просто... Чтоб не пышность была, а мощь, сила!.. Да, только так...

На холсте рождалась жизнь, какой ее знал и понимал советский солдат Мехти.

Ферреро и Сергей Николаевич прохаживались по поляне, когда к ним подошел ординарец и сообщил, что радистом получена шифровка: командира срочно вызывают в штаб корпуса.

Полковник и Ферреро переглянулись. Что бы это могло значить? После последних событий вызов этот выглядел подозрительно.

- Надо готовиться, - произнес, наконец, Ферреро.

Сергей Николаевич знаком отослал ординарца и, взяв Ферреро под локоть, прошел с ним в палатку, где помещался штаб бригады.

- Ты останешься вместо меня, - мрачно сказал Ферреро.

Сергей Николаевич усмехнулся:

- Ты говоришь так, словно идешь на смерть.

Взгляд Ферреро был и грустным и в то же время решительным:

- Вот что, Сергей. Если я не вернусь...

Полковник не дал ему закончить. Медленно, как бы размышляя вслух, он сказал:

- Все шло хорошо... Была бригада, были смелые, отважные люди в этой бригаде; они прославили свои имена. И был у этих людей командир. Все считали, что он мудр, прозорлив и смел... И вдруг оказалось, что он наивен, как мальчишка.

- Я выполняю приказ, Сергей, - с обидой в голосе ответил Ферреро.

Сергей Николаевич в упор взглянул на него:

- Но ты же знаешь, что, может быть, не вернешься обратно.

- Я не из трусов!

Он надел свой китель, переменил сапоги и направился к выходу. Полковник преградил ему дорогу:

- Послушай, Луиджи. Никто не сомневается в твоей храбрости. Но то, что ты собираешься делать, бессмысленно! Мы ведь даже не знаем, кто тебя вызвал!

- Вот мне и представляется случай узнать! - упрямо сказал Ферреро. - Я хочу выяснить, кто прислал ко мне Карранти, кто расстреливает венгров и почему соседние бригады начинают терять с нами связь. И, кроме того, мне не хочется, чтобы в штабе думали обо мне, о Луиджи Ферреро, как о трусе. Прощай, Сергей. Береги себя...

Ферреро протянул полковнику руку. Но тот, казалось, не заметил ее. Он стоял, загородив выход: лохматые брови его сердито нависли над потемневшими глазами.

- Вот что, Луиджи, - решительно сказал полков - Делай что хочешь, но я тебя не отпущу! Да, не отпущу! Во всяком случае, до тех пор, пока все не выяснится.

- А я не подчиняюсь тебе! Пока еще я командир. И я приказываю, товарищ Любимов, пропустить меня!

- А я говорю с тобой, как коммунист с коммунистом, товарищ Ферреро, - в тон ему ответил Сергей Николаевич. - Ты никуда не уйдешь из бригады!.. Сотни людей вручили свою судьбу в твои руки. Ты их командир, тебя любят, тебе верят. И ты не имеешь права рисковать своей жизнью!

Ферреро усмехнулся и уже спокойно спросил:

- Драться, что ли, будем?

Сергей Николаевич взглянул на него с любовью и укоризной:

- Луиджи, Луиджи!.. Ты должен остаться. Понимаешь, должен. И мы вместе с тобой будем продолжать делать то, что делали до сих пор. Несмотря ни на чьи происки!

Ферреро молчал; потом запустил вдруг руку в волосы Сергея Николаевича, привлек его к себе и поцеловал. Глаза его были влажными.

И они снова делали рейды, участвовали в жестоких стычках с противником, заботились о раненых, боеприпасах и продовольствии, а вопрос о том, кто орудует в штабе корпуса, оставался открытым. В ту пору ни Сергей Николаевич, ни Ферреро не понимали, какой это было опасной ошибкой, но вокруг шли бои, их захлестывали все новые и новые заботы, - они были бойцами.

Случалась иногда передышка, и полковника снова охватывала тревога. Его подмывало оставить бригаду, самому добраться до штаба корпуса, разобраться во всем с товарищами и обнаружить окопавшегося там врага. Ведь люди, взявшие в руки оружие, доверяли свою судьбу тем, кто сидит в штабе партизанского корпуса. Речь идет об их судьбе. "Надо, непременно надо добраться туда", думал Сергей Николаевич, но завязывались новые бои и снова отвлекали его от этих мыслей.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

С тех пор как Карранти обосновался на виа Фортуна, в доме Мазелли произошли некоторые изменения.

Во-первых, Мазелли из осторожности ликвидировал все свои диктофоны и уже ничего толком не знал о делах Карранти, если, конечно, сам Карранти не считал нужным его информировать. Во-вторых, хотя Мазелли и старался держаться независимо, ему все же постепенно все больше и больше приходилось отчитываться перед Карранти в своих делах.