Яков Гройсман - Встречи в зале ожидания. Воспоминания о Булате

– Может, покороче? Уж очень длинно говорят!

Однажды про какого-то злодея мрачно пошутил:

– Преступника освободить, а население – предупредить!

В делах стали нам попадаться такие перлы: «Преступник был кавказской национальности». С легкой руки милицейской бюрократии пошла гулять эта «национальность» и по нашим делам, встречались уже и «лица немецкой национальности», и «лица кубинской национальности» – я как-то уже говорил об этих казусах. Но Кавказ, особенно после начала войны с Чечней, преобладал. Уже и в Москве началась паника, а Юрий Лужков предложил меры борьбы с инородцами, особенно кавказцами.

Мне запомнился такой разговор на Комиссии:

– Пишут «неизвестной национальности». Это какой?

– Наверное, еврейской!

– Еврейской – это бывшей «неизвестной», теперь-то она известна!

– Ну, значит, «неизвестной кавказской национальности»…

– Так и надо писать, – сказал, нахмурясь, Булат.

На следующем заседании он произнес, что не поленился, сел и подсчитал лиц «неизвестной кавказской национальности», фигурирующих в наших делах, их оказалось на сто уголовных дел всего-то процент. И Булат положил передо мной листок, где процент преступности уверенно возглавляли мои земляки – русские.

Как-то Булат, заглянув в дело, спросил:

– Что такое «д/б»?

– Дисциплинарный батальон.

– А я думал «длительное безумие», – протянул он, сохраняя серьезность. Пошутил, но в каждой его шутке было много горечи.

Одна знакомая журналистка из «Огонька» мне как-то сказала:

– Я брала интервью у Окуджавы, он про свое участие в Комиссии сказал так: «За что, не знаю, но мне надо нести этот крест до конца».

Он и донес его до конца.

МИЛОСТИ СУДЬБЫ

Но были еще стихи. А они – всегда предчувствие. В одном из последних сборников «Милости судьбы», для меня особенно памятном, ибо там были стихи, которые он нам щедро дарил со своим автографом, всё можно услышать и понять:

Так и качаюсь на самом краюИ на свечу несгоревшую дую…Скоро увижу маму мою,Стройную, гордую и молодую.

На книжке со стихами, уже изданными, Булат написал: «Будь здоров, Толя! И вся семья!» Я думаю, книжка была подарена, когда мы встретились после летних отпусков у себя на Комиссии. Нам оставалось быть вместе менее четырех лет.

И еще одну книгу он надписал – «От заезжего музыканта». Там в предисловии сам Булат объясняет свое появление в этом мире через образ заезжего музыканта. Музыкант заехал и уехал, это правда, но оставил песни, и они стали частью нашего мира, убери их – и в нас убудет что-то главное.

Он ушел в день, когда Россия готовилась к Троице. Случилось это в Париже. Его слова, обращенные к Всевышнему: «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой» – поразили меня интимностью, с которой может обращаться лишь сын к своему отцу. Они встретились. И одним светочем стало меньше, а одной великой могилой больше.

Мы возвращались с панихиды, шли вдоль очереди, растянувшейся на весь Арбат. Шел дождь, было много зонтов. А еще было много знакомых лиц. Мариэтта Чудакова[21] снимала именно лица, приговаривая:

– Таких лиц больше не увидишь!

Там, и правда, была вся московская интеллигенция, много женщин… Вглядываясь в их лица, я отметил, что женщин, тем более «счастливых», что-то не было, а видны в этой очереди лица усталые, несчастные или заплаканные. И если, как просила Ольга, прощание поделили на «для всех» и «для близких», то это стояли тоже близкие. А еще я подумал, что женщины все-таки занимали особое место в его стихах. И – «женщины глядят из-под руки», и те, любимые мною строки, – «женщина, Ваше Величество», и много, много других строк.

Кажется, через неделю или две после похорон я узнал, что отправлена бумага в хозяйственное управление администрации, чтобы купили венок для Булата, все-таки член Комиссии… Оттуда прозвучал казенный голос: мол, не положено, нужно постановление и т. д. Я разозлился:

– Дуболомов везде полно. Пусть со своим постановлением катятся в задницу! Если до других не дошло, кто такой Булат, значит, их плохо мама родила!

А цветы мы всё равно купили сами.

Пока мы шли, Разгон, Чудакова и я, к нам выходили из очереди знакомые. Молча обнимались и возвращались на свое место. Мой друг Георгий Садовников потом скажет, когда мы будем поминать Булата у него на квартире, вдвоем:

– Больше этих лиц уже не увидишь. Они – тоже уходящее поколение…

Оглядываясь, я и сам убеждаюсь: это пришла старая московская интеллигенция, чтобы напомнить самим себе о прекрасном кошмаре прошлого и защититься Булатом от еще более жестокого кошмара нынешнего. А то и будущего…

Кто понимает: Булат еще долго, может, до нашей смерти будет нас защищать. И спасать. И еще острее почувствовалось: мы следом уходим, ушли. А эти проводы – реквием по нам самим.

Там, где он сидел, – вклеенный в кусок стола портрет. Туда никто и никогда уже не садился, это место оставалось его. И когда у нас совершались по традиции «маленькие праздники», мы ставили ему рюмку водки и клали кусок черного хлеба. Но уже звучат новые стихи, значит, поэзия с Булатом из Комиссии вся не ушла. И это тоже знаменательно.

Пьяные монтеры, слесаряУбивают жен и матерей,Бабы разъяренные – мужей…Бытовуха. Сдуру всё. Зазря.Вместо опохмелки – в лагеря.Заседает строгая Комиссия.Миловать – у ней такая миссия.Кабинет просторен и высок.Отклонить… Условно… Снизить срок…Боже мой, зачем же ты, БулатОкуджава, друг, любимец муз,Среди этих должностных палатРади тех, кому бубновый туз…Вот – курил, на локоть опершись,Кто же знал, что сам ты на краю?Мы, убийцам продлевая жизнь,Не сумели жизнь продлить – твою!За столом оставлен стул пустой,Фотоснимок с надписью простой.Заседает без тебя Комиссия,Воскрешать – была б такая миссия!Жизнь идет… По-прежнему идет,Судьи оглашают приговор,А за окнами звенит, поет,Милует гитарный перебор.[22]

Станислав Рассадин

АРХИПЕЛАГ БУЛАТ

…А что еще надо для нищей свободы?

Бутылка вина, разговор до утра…

И помнятся шестидесятые годы —

Железной страны золотая пора.

Евгений Блажеевский

Да, позолота-то сотрется,

Свиная ж кожа остается!

Из Ханса Кристиана Андерсена

Когда Окуджаве исполнилось семьдесят, журнал «Столица» попросил нас с Наумом Коржавиным что-то наговорить о юбиляре на диктофон. И вот о чем, в частности, вспоминал мой собеседник и друг, в просторечии Эмка:

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});