Эл Дженнингс - Сквозь тьму с О. Генри

— Сволочи проклятые! Вот только подождите, я выйду отсюда! Вы ещё отведаете моего кулака! — и т. д. и т. п..

Они мечтали об отмщении: как сквитаются за все унижения, за все удары, которые они были принуждены сносить безропотно, как покорные собачонки. Но вот в один прекрасный день они выйдут на свободу и тогда…

Случившееся с Фоули остудило пыл этих мечтателей.

Мы организовали сбор средств для Козла. Конечно, у нас их было не много, например, мы с Билли Рейдлером дали по пятьдесят центов в почтовых марках — какое-никакое, но состояние для тюрьмы. У тех узников, которых не поддерживали их семьи — вроде папаши Карно или Луизы, — в кармане валялось обычно не больше, чем пара-тройка центов.

Кто дал никель, кто — дайм,[36] а кто — пенни. Каждый цент — настоящая жертва: людям приходилось отказаться от куска пирога или чашки вечернего кофе, лишь бы увидеть своё имя на подписном листе Фоули.

Мы с Билли принесли лист папаше Карно — ожидали от него солидного взноса на правое дело, может даже целого доллара.

— Билли, что это за дурь вы затеяли! — Вокруг его жирной рожи встопорщились рыжие космы, похожие на иглы дикобраза, а из поджатых губ вырвался фонтан слюны. — С какой стати я должен помогать Фоули, этому жалкому карманнику! Ему самое место в тюряге! Что за глупости — собирать деньги в помощь какой-то белой швали!

— Да ты сам белая шваль, малодушный старый ханжа! Не был бы я инвалидом — вырвал бы тебе все кишки собственными руками! — Впервые за всё время я видел Билли таким разъярённым. Всё его длинное, худощавое тело тряслось от гнева, лицо исказилось; он тяжело опёрся на меня. — Чёрт бы тебя побрал, Карно, благодари бога, что я не в состоянии задать тебе как следует! Если бы я мог держаться на ногах самостоятельно, ты бы сейчас заснул навечно!

— Он что — серьёзно, мистер Дженнингс? — Старый дурак отшатнулся в шоке. — Неужели он действительно хочет, чтобы этот злодей вышел на свободу?

— Карно, что вы строите из себя праведника?! Вы — гнилой растратчик, украли два миллиона, это всем известно. Мерзавец, каждый ваш цент полит слезами и кровью вот таких «белых швалей»! Не нужны нам ваши вонючие гроши!

Если бы Фоули видел сейчас физиономию папаши Карно, он бы не стал жалеть о потере доллара.

Мы направились к Луизе. Он был занят какой-то бумажной работой.

— Не видите — я занят, мне плевать на ваши затеи!

Ну и всё. На Луизу мы не стали тратить усилий — надоело упрашивать.

— А, ладно, даю доллар! Я сегодня богатый, — сказал Билли.

В тот вечер мы сидели в почтовом отделении. Доходы Билли резко возросли. Его счёт всегда был довольно неустойчив. На своём указательном пальце Билли отрастил длинный и очень острый ноготь. И когда на конверте обнаруживалась непроштемпелёванная марка, Билли не гнушался поддеть её этим самым ногтем. По временам его выручка составляла чуть ли не 5–6 долларов в месяц!

Власти прекрасно знали о наших ухищрениях, знали о клубе, знали и о других мелких кражах, позволяющих заключённым разжиться табаком или сластями. Но ничего не предпринимали.

Это было неизбежное зло в месте, обрекавшем людей на ненормальное, голодное существование. Да и то — власти совершили немало куда более тяжких преступлений в стремлении сохранить нетронутой существующую пенитенциарную систему.

Билли в тот день сковырнул штук семь марок, причём одна из них была ценностью в 10 центов.

— Нет, ты когда-нибудь видел такого рыжего урода, как папаша Карно? Да я бы лучше согласился быть лакеем у какого-нибудь ниггера, чем Богом у такого слюнявого старого омара! Ничего не имею против того, чтобы поджариваться в аду, лишь бы полюбоваться на его жирную тушу, нанизанную на вертел!

— Вот уж действительно тёплое пожелание! — Дверь тихонько отворилась, и проницательные глаза Портера насмешливо скользнули по возбуждённому лицу Билли. — И на кого же в этот раз вы обрушиваете ваши проклятия?

Портер никогда не чертыхался. «Эта отдушина как нельзя лучше подходит всяким невеждам. Она не к лицу достойным людям! — выговаривал он мне или Билли, когда у нас вырывалось словцо покрепче.

— Что в очередной раз стряслось в этом раю для заблудших?[37]

Мы рассказали ему о том, что собираем деньги для Козла Фоули, и об отказе Карно и Луизы дать что-нибудь.

— Подлые, трусливые растратчики! Да они чистят чужие карманы почище любого карманника! Ну какой щедрости можно ожидать от таких людей? Знаете, полковник, я проникаюсь ещё большим уважением к «банкирам» вашего типа.

Портер пожертвовал целый доллар. Он как раз продал один рассказ, не помню точно, как он назывался, кажется, «Канун Рождества».

— Вот от кого не ожидал, так это от Луизы. — Портер глубоко уважал этого умного, тонкого мыслителя. — Не желаю больше видеть никого из них. Отказаться помочь Фоули! Нет, как хотите, а это слишком низко.

Портер никогда не трясся над деньгами — когда они у него были, он тратил их, не считая. Сами по себе они ничего для него не значили — только как средство удовлетворения тысячи разнообразный прихотей, которые и составляли для него самую суть жизни.

Когда Луиза прознал о словах Портера, он послал ему подробнейшее объяснение. В нём было по крайней мере пятнадцать мелко исписанных страниц.

— О, очередной трактат от Лиззи. — Портер потряс передо мной увесистым манускриптом. Они с Луизой ударились в эпистолярный жанр. Письма бывшего банковского служащего были настоящими шедеврами. Он рассуждал на философские, научные и прочие темы с такой тонкостью, что Портер испытывал массу удовольствия.

— У меня не было времени прочитать всё, но он говорит о том деле, с Фоули, что он просто ляпнул первое попавшееся, не подумав. Вот откуда происходят многие мировые проблемы — люди не думают. Но человек, которого втаптывают в грязь, обязан думать. Если бы люди проникались чужими бедами, если бы принимали несправедливости, учинённые над другими так, словно это к ним самим отнеслись неправильно, их сердца исполнились бы большей добротой.

В то воскресенье мы не пошли в клуб. Луиза сильно огорчился. Папаша Карно бесился и пускал пар. Но нам было безразлично. Счастливый союз распался, зато дружба между мной и Портером укрепилась.

Мы насобирали двадцать пять долларов. Я написал благодарственное письмо, в котором превозносил подвиг Фоули на ниве борьбы с фараонами. Портер заглядывал мне через плечо:

— Не переходите границы в ваших восхвалениях, полковник. Они вполне могут появиться здесь и похватать нас всех как «сочувствующих совершённому преступлению». Мне как-то не улыбается заработать себе клеймо пособника убийству и провести остаток жизни здесь, пусть и в такой изысканной компании, как ваша с Билли.