Валентин Масальский - Скобелев: исторический портрет

Француженка сделалась красна, с удивлением посмотрела на руки и на зубы казачьего офицера и, наконец, сказала, что он не похож на людоеда.

— Мы его приручили! — отвечал Скобелев. — Увидите, с каким аппетитом он будет, вместо десерта, есть сальные свечи!

Вошел лакей и подал казаку тарелку с парой сальных свечей. Француженка пришла в ужас. Но когда Дукмасов стал преспокойно уписывать поданные ему свечи, она чуть не упала в обморок. Тут уже Скобелев не выдержал и объяснил, что свечи из сахара и сливок сделал по заказу кондитер. Восторгу француженки не было предела.

Если есть еще читатель, сохраняющий по отношению к Скобелеву скептицизм (хотя мне представляется, что теперь, особенно после Плевны, этого быть не должно), он может сказать: но ведь здесь Скобелев пошутил, одновременно унизив казака?

По-моему, нет. Он устроил веселье для всей компании, а не для одной хозяйки. Но, конечно, это помогло ему завязать с ней интрижку. Дукмасов же, который и рассказал этот эпизод, нисколько не был обижен, ему тоже было весело.

Пока шли дипломатические переговоры, Скобелев использовал время для изучения Константинополя и его укреплений. Они оказались еще гениальнее адрианопольских. По его мнению, турки в области фортификации опередили даже европейское военное искусство. Это и неудивительно, говорил он, ведь уже в течение двух веков Турция ведет только оборонительные войны. Скобелеву удалось познакомиться с турецким инженером, который показал ему не только укрепления, но и еще не реализованные планы. Город Скобелев изучил до дна: его географию, социальный и национальный состав, правительство и влиятельные группировки, военных. Особенно сильное впечатление на турок производил факт, что Ак-паша знал Коран и цитировал его по-арабски. И здесь он был верен себе, стремясь до тонкости изучить все, что может когда-либо оказаться полезным. Он приложил много усилий, чтобы разобраться в сущности английской политики, и преуспел. Этому во многом способствовало его проникновение в английскую колонию в Константинополе и знакомство с Лэйярдом, английским послом, проводником антирусской политики лорда Биконсфилда. Хотя Лэйярд не мог быть откровенным с воинственным русским генералом, Скобелев, тесно общаясь с англичанами, все же сумел многое увидеть и понять.

Турки, не сомневавшиеся во вступлении русских в Константинополь, освободили казармы и приготовились к встрече. У Скобелева была даже дерзкая мысль вступить в город самовольно, без приказа. С этой целью он репетировал штурм новых укреплений, возведенных турками на виду у русских. Аскеры наблюдали эту картину безучастно. Можно представить себе гнев и отчаяние Скобелева, когда он получил сведения об отказе правительства от занятия вражеской столицы. Он и возмущался, и проклинал слабость государственных мужей, и рыдал. Он доказывал, что в случае вооруженного столкновения с Англией, в реальность которого он не верил, английский флот не сможет пройти в Черное море. В этом его убеждала не только возможность занятия Галлиполи, на которую он прямо указывал, но, очевидно, и сотрудничество с адмиралом А.А.Поповым (1821–1898), героем Крымской войны, во время гражданской войны в США водившим русскую эскадру к американским берегам в поддержку северян, крупным ученым-кораблестроителем. Попов занимался установкой минных заграждений в проливах для закрытия английскому флоту прохода в Черное море. В связи с этой совместной работой Попов так отзывался о Скобелеве: «…Скобелев назначен начальником авангарда для занятия пролива, следовательно, придется иметь дело с ним непосредственно. Я с ним спелся до такой степени, что совершенно уверен в успехе заграждения с берега, если теперь подумают о необходимых средствах и дадут их. Узнавши теперь его очень близко, я восхищаюсь не его храбростью, а умом, энергией, предусмотрительностью в мерах, обеспечивающих успех; одним словом, всеми качествами, которыми обладал в такой высокой степени Наполеон I и которые я ставлю выше его побед».

Скобелева возмущали нерешительность и бездействие главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича-старшего. Прямым и непосредственным виновником отказа от своевременного вступления в Константинополь был он. Уезжая, император наделил его всеми полномочиями, в том числе относящимися к этому вопросу. Но царский брат не обладал ни пониманием обстановки, ни способностью принимать ответственные решения. Даже свой отзыв в Петербург и наступившие затем опалу и бесславие он встретил с облегчением, радуясь снятию с него ответственности, которая оказалась для него непосильной, и понимая свою вину.

После отзыва обанкротившегося великого князя главнокомандующим в апреле 1878 г. был назначен Тотлебен. При всем взаимоуважении у Скобелева не могло быть с ним единства взглядов на задачи оккупационной политики. Как я отмечал, Тотлебену был чужды славянские цели войны. Он считал также ненужным и вредным слишком добивать Турцию и хотел непременно избежать войны с Англией. Да и турки-де были вовсе не плохи, и порицания заслуживали только их паши. Тотлебен, считал Скобелев, наряду с великим князем был ответственным за то, что армия не вступила в Константинополь. В каком свете рисовался Тотлебен Скобелеву, говорят следующие его более поздние высказывания: «Сперва я был о нем в самом деле высокого мнения, когда он под Плевной удачно раскинул несколько групп батарей, концентрированный огонь которых мог быть очень вреден туркам. Но потом я в нем разочаровался вполне, особенно в Сан-Стефано. Я считаю, что на нем лежит значительная доля вины, что мы не заняли Константинополя… оставшись за главнокомандующего в Сан-Стефано, он дошел до такой любезности к туркам, что снялся с турецким главнокомандующим Мухтар-пашой на одной карточке. Этот фотографический снимок был воспроизведен в тысячах экземпляров, и турки стали распространять его между болгарами. Впечатление всюду получилось крайне тяжелое, да и в войсках наших это не понравилось… Подарил ему султан корову, зная, что немец любит свежие сливки. Сколько с этой коровой и хлопот было… Тотлебен, говоря о корове, называл ее не иначе, как «величайший знак уважения и расположения ко мне е.и.в. султана». Так титул этот и был присвоен корове: ее все звали — «величайший знак уважения и расположения е.и.в. султана к Тотлебену». Корову эту привели в Адрианополь, а затем Тотлебен с поездом увез ее с собой».

При столь различном отношении к побежденной Турции и к болгарам и всём вообще своем умонастроении Скобелев, конечно, не мог сочувственно относиться к поведению Тотлебена в качестве главнокомандующего. Главнокомандование это продолжалось по январь 1879 г., когда в связи с его отъездом исполняющим обязанности главнокомандующего был назначен Скобелев. Очень характерна для Скобелева сцена, разыгравшаяся при его вступлении в должность. Когда Тотлебен уезжал, его провожала масса официальных лиц, из духовенства — католический нунций и немецкий пастор. С последним Тотлебен поцеловался. О православном же митрополите, затертом в толпе, Тотлебен забыл и не попрощался с ним. Едва только поезд отошел от вокзала, как Скобелев, уже главнокомандующий, направился к стоявшему тут же, на платформе, почетному караулу. На его громкое «Здорово, архангелогородцы!» они отвечали дружным приветствием и криками «ура». Затем Скобелев, сняв фуражку, пошел прямо под благословение митрополита и поцеловал ему руку. Солдаты так и выросли на целый аршин, рассказывал впоследствии Скобелев. Иностранцы притихли. Мухтар-паша подошел к Скобелеву и начал очень развязно спрашивать его по-французски, когда он может поговорить с ним о делах. В ответ Скобелев так же по-французски отвечал: «Императорская победоносная армия занимает Адрианополь, а я, ее главнокомандующий, принимаю посетителей и имеющих дело до меня от 9 до 11. Можете пожаловать в эти часы». Мухтар-паша, как ошпаренный, отскочил от Скобелева. Этим поступком на адрианопольской станции Михаил Дмитриевич вселил такой страх и уважение в турок, что не было даже тени дерзости, грубости или чего-нибудь подобного, уже начавших проявляться во время занятия сравнительно небольшим русским корпусом этой второй турецкой столицы.