Михаил Одинцов - Преодоление

С высоты в тысячу пятьсот метров Сохатый уже довольно сносно различал общие контуры станции, когда с ее северной и южной сторон начали зажигаться прожекторы, а впереди самолетов засверкали звездочки разрывов. Фашисты искали самолеты и ставили заградительный огонь намного выше девятки "Илов", никак не предполагая, что на станцию идут штурмовики на своей обычной высоте.

― Пошли в доворот и пикирование. Нас не видят. Не стрелять! ― И тут же обращение по внутренней связи к стрелку: ― Пискунов, как идут?

― В норме, командир.

Все круче наклоняя машину к земле, Сохатый старался рассмотреть станцию: не постройки, а пути и железнодорожные составы на них. Составы главное. Пытаться сейчас втемную, не зная, где склады, попасть в них было бы просто безрассудством.

Увидев в отсвете прожекторов расходящиеся веером серебряные ниточки рельсов, майор понял, что пикирует в район входных стрелок. Взглянул в лобовое стекло, но через него и дневной прицел станцию не увидел. Тогда он приподнял нос самолета чуть выше и, когда, по его мнению, дистанция сократилась до нужной, скомандовал:

― Приготовили снаряды! Залп!

Его окутало пламенем, ослепило, и он на короткое время потерял землю совсем. Через мгновение он осознал, что неожиданность залпа испугала врага: прожекторы потухли и огонь зениток прекратился. Тут же немцы разобрались, в чем дело, но эти секунды их растерянности определили успех Сохатого: он вывел группу из пикирования в горизонтальный полет, довернул ее вдоль станционных путей, в разных местах замазанных темными колбасками эшелонов, и с высоты в пятьсот ― четыреста метров приготовился к сбросу бомб.

― Гвардия, бомбы! ― Нажал на кнопку сброса. ― Командирам звеньев пушки! Стрелкам, огонь по земле!

Серию сбрасывал автомат. И Сохатый слышал, что автомат работает. Чуть позже ударные волны разрывов догнали его машину и подбросили несколько раз. Иван вел "Ил" в горизонтальном полете и, "играя" большим пальцем правой руки поочередно пушечной и пулеметной гашетками, прокладывал себе дорогу для выхода из атаки. Куда стрелять, для него и остальных было безразлично: прицеливаться дневным прицелом невозможно. Они решали сейчас вторую задачу ― создавали панику, заставляли врага прятаться, нервничать и ошибаться.

Разрывы бомб, огонь вкруговую вторично потушили прожекторы и заставили замолчать фашистские зенитки. Правда, ненадолго. Но каждые десять секунд их молчания для летчиков и стрелков Сохатого равнялись километру жизни, а через тридцать секунд огонь врага стал не опасен ― эскадрилья вышла из огневой зоны.

― Пискунов, все целы?

― Все рядом, а целы ли ― не знаю!

― Ты смотри, чтобы к нам десятый не пристроился. Вдруг ночники-истребители где-нибудь рядом базируются и успели взлететь. ― И Сохатый обратился с вопросом к летчикам: ― Доложить, кому попало над целью! ― Отпустив кнопку передатчика, подождал с минуту, давая людям время осмотреться. Строй молчал. ― Молодцы! Будем выбираться домой. Маршрут прежний. Свет в кабинах лишний убрать.

Эскадрилью окружала ночь. Темнота облачного неба объединилась с чернотой земли, скрывающейся в светомаскировке. Сохатый опять вспомнил себя, младшего лейтенанта на У-2. Вздохнул: "Тогда, наверное, было легче: вверху все же виднелись звезды, а позже появилась луна. Беда караулила только троих, теперь ― восемнадцать человек и девять машин… Не летишь, а как будто сидишь в темном чулане, ― рассуждал он сам с собой. ― Вот уж действительно по пословице: "Ни зги не видно". Наверное, большинство и не знает, что такое "зга", если лошадь ни разу в телегу не запрягали. Невесело усмехнулся. ― Техминимум тоже надо было сдавать, чтобы запомнить: гужи, супонь, чересседельник, подпруга, хомут, сбруя и тому подобные древние слова".

До Вислы разглядывать что-либо на земле не требовалось. И Иван, подавшись вперед, сосредоточился на приборной доске ― перешел полностью на приборный полет.

Высота в триста метров гарантировала от столкновения с препятствиями и одновременно сохраняла звуковой контакт с землей, которая глушила шум от их полета, не позволяя врагам загодя услышать и найти их в небе.

― Летчики, по сторонам не глядеть. Смотреть каждому за своим командиром и машину свою держать по его самолету. Встать всем поплотнее. Легче будет. Фонари не закрывать.

Командир дивизии генерал Аганов не успел приехать на подготовку группы Сохатого, увидел уже взлет последней тройки самолетов. Проводив взглядом строй, он стоял у КП полка и слушал Ченцова, который ему называл фамилии улетевших летчиков. На душе у генерала было неспокойно, но он скрывал тревогу.

И вдруг неожиданно для самого себя спросил командира полка:

― Ты в людях уверен?

― Уверен, товарищ генерал.

Александр Филиппович не поехал в штаб, решил дождаться возвращения группы, ему хотелось лично поблагодарить экипажи за мужество. Вначале генерал думал об этом, как о свершившемся факте, как будто они уже прилетели и дело теперь только за тем, что экипажам нужно подойти к нему с докладом. Но уверенность в благополучном исходе все больше испарялась.

Темнота сгущалась, и Агановым овладело беспокойство. Закапал дождь. Его крупные и пока редкие капли падали Александру Филипповичу на лицо. В уши назойливо лезли звуки от ударов капель по брезенту палатки ― этакий барабанный гул. Напряжение требовало разрядки: генерал решил позвонить начальнику штаба дивизии.

― Семен Федорович, что слышно с линии фронта?

― Товарищ генерал, группа через район КП командира корпуса на линии фронта ни туда, ни обратно не проходила. Связи не держала. ― Слова в трубке звучали округло-плавно, без интонаций, как будто были написаны на бумаге. Сохатому это не вменялось в обязанность. От постов ВНОС[3] с плацдарма информации тоже нет.

― Я поехал на летное поле. Новости сообщите дежурному!

Не дожидаясь ответа, Аганов положил трубку на аппарат и быстро вышел наружу.

Дождь усиливался. Неожиданно вспыхнувшее пламя зарницы заставило генерала зажмуриться. Только он открыл глаза, а небо, как будто специально ждало этого момента, подстерегло его и опять плеснуло огнем до рези в глазах.

"Не было печали…" Забравшись в машину, Аганов поехал искать командира полка, который готовил освещение для посадки. Вспышки неба и фары "эмки" выхватывали из темноты группки людей, которые, не обращая внимания на дождь, стояли невдалеке от посадочной полосы. "Волнуются все, ― подумал он, ― ни у кого сейчас нет уверенности в успехе…" На аэродроме остро пахло бензином. Запах преследовал его всюду, и Аганов догадался, что им замочен всякий хлам, из которого подготовлены костры.