Николай Мордвинов - Дневники

«Я это понимаю, сам все время говорю вам об этом», — сказал он мне на мои замечания. А после репетиции сказал: «Как ты вырос».

16/XI

Вечером после спектакля получаю записку, обязывающую меня явиться в обком. Что такое?

Оказывается, мою кандидатуру выдвигают в депутаты горсовета.

Спрашивали, остаюсь ли я в Ростове?

Кандидатуру утвердили. Грозили дать возглавить секретариат искусств, как они назвали, то есть секцию, где актеры, художники, писатели, музыканты…

— Какой я организатор? Осрамлюсь ведь…

— Скромничаете!

6/XII

Юбилей![8] Пятнадцатилетие театра!

Масса телеграмм… Полон зал приглашенных. Идет «Павел Греков»[9].

Принимают хорошо, тепло. Приезжих нет. Кое-кто обещал приехать лишь к 8/XII.

Жаль, что москвичам не придется прочесть «Демона».

Пятнадцать лет… какой огромный срок… Сколько радостей и лишений… Наверно ни один театр не пережил такого. Одних помещений мы переменили столько[10], что я, кажется, не смогу их перечислить. А сколько сменили директоров!

Сколько волнений, больших, маленьких, нужных, ненужных, волнений — волнений без конца… без счета!

9/XII

«ОТЕЛЛО» (юбилейный)

Спектакль играл с большим подъемом. Так собранно еще не играл. Ужель я играю Отелло! Петруччо!

Ужель есть надежда, что сыграю Отелло?

О, это захватывающая радость. Ради нее можно еще много претерпеть… Работать. Не киснуть и не рвать душу, а мудро и настойчиво идти вперед.

1940

27/I

Слушал Ойстраха[11]. Наслаждение. Скрипач, который заставил меня полюбить инструмент. До него я мог изумляться, поражаться, а волноваться — нет. Прекрасный и мужественный художник. У него богатое будущее.

28/I

«ОТЕЛЛО»

Юрий Александрович вызвал на разговор и передал желание местных товарищей передать мне художественное руководство театром.

Руководство?!

Нет и нет!

Мой долг сделать себя артистом, в этом мое призвание. Мне нравится ставить спектакли, но к руководству я не имею ни малейшего влечения, особенно сейчас. Мне ничуть не льстит ходить по кабинетам и быть «на виду».

1/II

На финском фронте ожесточенные битвы[12]. Условия — невообразимо трудные. Наши красноармейцы — молодежь — бьются в небывалую стужу, в местности сплошь заминированной, а мы здесь занимаемся черт знает чем! Аж краска в лицо… Мы устроены, согреты, сыты, мы, призванные нести людям радость и вдохновение!

2/II

Весь день провел на сессии горсовета.

Плохо со школами. По школам города… 18 тысяч неуспевающих — кандидатов на второй год. Пора, мне кажется, начинать сверху, с родителей, со взрослых, ответственных. Именно здесь что-то не в порядке.

3/II

Сегодня возобновили разговоры о моем руководстве.

4/II

«ТИГРАН»[13]

Юрий Александрович уехал в Москву[14]. Во всем чувствуется точка.

Грустно, что наш театр не переведен, что все надо начинать заново… Право же, это не по-хозяйски…

Пятнадцать лет упорнейшего труда над созданием своего театра, и не просто своего, а со своими мечтами, со своей программой, художественным кредо… Сколько мытарств, лишений… Был создан репертуар, привлекший требовательную и избалованную публику Москвы, выращены актеры, а это не простая штука… Наконец — Поварская! И опять «подвал»… Ростов! Ехали на три года. Прожили четыре. Ожесточеннейшая борьба здесь с актерами старой школы и привычек, с авторами, которые считают театр своей вотчиной, с газетами, которые нашли, что они могут властвовать над делами и умами, долго и упорно считавшими нас белыми воронами.

А «овладение масштабным искусством» после «камерных спектаклей» Москвы…

А что даст Москва?

29/II

Смотрел «Учителя»[15] Герасимова. Хороший фильм. Молодцы ленинградцы. Один к одному. И откуда такой сильный режиссерский кулак собрался? Подкупает лирика.

Как мне хочется сыграть лирическую роль! Посидеть бы где-нибудь на берегу матушки Волги, с гитарой или гармошкой. Чтобы хорошая песня была, луна, девушка хорошая… Сыграть бы нашего хорошего парня с хорошими словами, делами, готового на подвиг и совершающего его. И чтобы не кричать, а говорить тихо-тихо, а уж если кричать, так в лесу и аукаться… Тихо помечтать бы, легко поюморить, погрустить, обменяться мыслями, задумками и словами…

Нет мне везения…

15/III

Вчера и сегодня много необычного.

Концерт Флиера[16], свой и выступление по поводу речи Юрия Александровича в ВТО.

Флиер меня взволновал. Он давал фортепианный концерт Чайковского. Чтобы так исполняли его, я еще не слышал. Очень темпераментно и мужественно. Дирижер — Паверман[17], чувствуя единодушие, был вдохновенен. За последнее время он очень подтянул оркестр. Его влияние заметно. Флиер же развил такой темперамент, с таким проникновением исполнил концерт, столько большого, красивого звука, оправданного и наполненного дал, что был действительно солистом, покрывал оркестр» Я взволнован. Хочется самому работать.

Говорил с ним за кулисами. Говорил о том, что пристально слежу за прочтением Чайковского молодыми интерпретаторами и очень приветствую ту мужественную линию, что раскрывают молодые истолкователи композитора. Серьезное, глубокое, большое, развернутое, народное. Трагическое и просветленное в толковании Ойстрахом и Флиером раскрывает новое в Чайковском. Молодежь понимает Чайковского, видимо, так же и так же хочет слышать и исполнять его. Через новое ощущение жизни. Я уверен, что это будет так.

Я счастлив, что из глубоко интимного Чайковского, каким его видело, точнее, слышало прошлое поколение, вырастает общечеловеческое, народное. В противовес пессимистическому, а иногда и слюнявому толкованию вырастает фигура титана, закованного, но не сдавшегося, фигура не отвлеченного героя, а мощная, одержимая громадными страстями, живого, понятного нам, близкого.

Не волнуют слезы человека, когда знаешь, что у него глаза на мокром месте, но страшно видеть сильного, у которого вдруг брызнет слеза.

Может быть, этот образ мало соответствует жизненному образу Чайковского, но кто знает, какие тайники его души не открывались ни одной Мекк[18]. И это ли «соответствие» важно в произведениях художника?