Петр Капица - В море погасли огни

В бухту вошли крупные морские буксиры и катера "рыбинцы". Они забрали всех пехотинцев и ушли. А мой катер остался посреди бухты. У меня кет приказа уходить.

"Этак противника дождешься и в плен угодишь. Нет, ждать больше нельзя, - решаю я, - довольно".

Направил катер к берегу, сошел на пристань и бегом к блиндажу начальства. А там никого. Вокруг горы изуродованных повозок, машин. У разбитой походной кухни понурая собака бродит. Позвал ее к себе, не пошла, за своего не признала. Я сложил руки рупором и давай кричать:

- Кто здесь живой?.. Выходи!

Мне только эхо из лесу отозвалось да собака тявкнула.

Подошли помощник и механик катера. "Не надрывайся, - говорят. - Надо караван догнать и узнать, как быть, иначе погибнем. А здесь ходить нельзя, заминировано, наверное".

В это время в бухту заскочила "каэмка".

- Вы чего застряли? - спросил командир "каэмки".

- Начальство ждем.

- Все на штабном ушли. Меня послали подобрать, если кто случайно застрял. Можете уходить.

Включив все три мотора, настигаю головной катер. На мостике рядом с командиром стоит тот штабник, который велел мне ждать. Я к нему с претензией:

- Почему бросили, не предупредили?

- Ах, черт, совсем из головы вылетело, - сознался он. И не извинился.

2 ноября. Катерники, побывавшие на Ханко, тайком показали мне выпущенную на полуострове озорную листовку, похожую на письмо запорожцев турецкому султану. Она написана в ответ на призыв бывшего царского конюшего барона Маннергейма сдаваться в плен. Сочинили ее поэт Михаил Дудин, художник Пророков и сотрудники многотиражки.

В верхней части листовки изображен царь Николай Второй, а в нижней Гитлер. На обоих рисунках Маннергейм благоговейно лижет голые зады.

Листовка адресуется: "Его величеству прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая, сиятельному палачу финского народа, светлейшему обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового, железного и соснового креста - барону фон Маннергейму".

"Тебе шлем мы ответное слово, - писали ханковцы. - Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.

Хитро загнул, старче!.."

Дальше шли не очень цензурные выражения, а после них - предупреждение:

"Сунешься с моря - ответим морем свинца!

Сунешься с земли - взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха - вгоним в землю!"

Подписана листовка 10 октября, то есть в день, когда ханковцы еще не знали, сумеют ли наши корабли пробиться к ним.

ВОЕНКОМ С ДАГО

3 ноября. Меня познакомили с прибывшим на тральщике военкомом артиллеристов острова Даго Павлом Ивановичем Цыгановым. Он невысок, плотен, почти толст. Говорит быстро, отрывисто, не считается с правилами грамматики. Лицо скуластое, глаза черные, живые. Волосы ежом.

Я попросил его рассказать о своей жизни и обо всем, что он пережил на Даго.

- На военную службу я попал из батраков, был полуграмотным, - признался Цыганов. - Специальность и образование на флоте получил. В Кронштадте впервые обувь по ноге надел и крепкую красивую одежду. Краснофлотская форма меня покорила. Я решил навсегда остаться моряком.

Пять лет плавал сигнальщиком на тральцах. Все старшинские звания получил. Серьезным стал, женился. Послали меня на курсы политработников. Когда их кончил, мне присвоили звание политрука и отправили служить в Эстонию.

В Палдиски я поехал с женой и сыном Юркой, но жить с ними мне не пришлось. Под новый, сороковой год всю нашу береговую батарею переправили на остров Даго. Там на мысе мы должны были построить доты и установить дальнобойные пушки.

Зима. Холод. Сильные ветры. Кругом снег, камни и сосны. Селений поблизости нет, только хутора эстонские. Пришлось жить в палатках. Проснешься, а на волосах иней.

Мерзлую землю долбить нечем - лом да лопата. Ни валенок, ни шуб. Даже рукавиц брезентовых не хватило. А мороз сорок градусов. На тачках колеса не вертятся.

Мы ни одного дня не пропустили, рыли траншеи, цементом заливали. Отогревались у костров и печурок. Хотели свой мыс сделать неприступным.

Когда снег сошел, мы благоустройством занялись. Красный уголок построили, кинокартины крутили. К нам со всех хуторов эстонцы на велосипедах съезжались. Фильмы мы им показывали, но к батарее близко не подпускали.

Потом меня перевели на мыс Тахкун. Там стотридцатки устанавливали. У меня зимний опыт был, да и командира батареи хорошего прислали - старшего лейтенанта Галанина. Умный, спокойный. Знал, как строить, как пушки ставить и как из них стрелять.

Здесь близко поселок был. Я вызвал жену с Юркой и поселил у эстонки. Обедать и ужинать домой забегал.

Построили мы крепкие, непробойные доты. Но пушки еще на времянках стояли, когда началась война.

Вечером я с самодеятельностью в городишко Керло отправился. Но долго веселиться не пришлось: объявили тревогу. Мы все вернулись на батарею и были в готовности номер два. Но если бы в эту ночь напала на нас авиация, то одной бомбы хватило бы, чтобы вывести из строя батарею. Доты стояли пустыми.

Утром нам боезапаса подбросили. Думаем: "К чему бы? Учения, видно, будут".

В двенадцать дня забежал домой пообедать. Включил приемник, слышу: Гитлер напал! Мне аж жарко стало. Взглянул на жену и говорю:

- Укладывай чемоданы, вам с Юркой уезжать надо.

- Никуда мы без тебя не поедем, - заупрямилась она. - Я войны не боюсь.

А у самой губы трясутся. В глазах слезы.

- Будь умницей, - говорю. - Остров передовой линией морского фронта станет. Снаряды здесь землю перепашут. Вас в доты не укроешь. Уезжай на Волгу и живи там у наших.

Схватил фуражку и, не дослушав радио, бегом на батарею. Там митинг собрал. Решили немедля приступить к работе и не прекращать, пока пушки в дотах не укроем.

Семьдесят часов мы не спали, но пушки на железобетон поставили. Палаточный лагерь снесли и глубокие землянки, блиндажи построили. Склады тоже в землю укрыли. В общем, привели батарею в полную боевую готовность.

Второго числа буксир достали, чтобы семьи на материк перебросить. Жены плакали, некоторых не оторвать было от мужей. Но все уехали. Сразу у нас на сердце отлегло: хоть их бомбить не будут.

Зажили мы холостяцкой боевой жизнью. В первые дни тревожила только авиация. Но бомбы большого вреда не причиняли, лишь песок разбрасывали да воронки оставляли. А война все разгоралась. Немцы Латвию заняли, Таллинн окружили. Пробовали на нас с моря нападать, но обожглись: пушки точно били, с двух - трех выстрелов корабль накрывали.

Очень мне нравился наш старший лейтенант. В бою спокоен, голоса не меняет. Молодец! И командиров орудий хладнокровию научил. А для артиллериста это наипервейшее дело. Не суетись - будешь стрелять без промаха. И мне при таком командире легче моральный дух поддерживать. Когда флот ушел из Таллинна, бойцы не унывали, хотя понимали, что остались в глубоком тылу противника.