Галина Кузнецова-Чапчахова - Парижанин из Москвы

А от Ольги Александровны ни перед, ни после Эсбли нет никаких сообщений о каких-либо новых её работах. Может быть, и сама поездка была для её здоровья не менее сложна, чем для И.С., но ведь не только «дорогулечку-дружочка», но и себя она видела не всегда реально.

И здесь, не в полной реальности, они оказываются едины, это отметит И.С.: в конце 1949 года их ждут одновременно ужасные физические, ни с чем прежним не сравнимые страдания. И только ли физические?

Между тем, как когда-то Ивана Сергеевича абсолютно всё восхищало в О.А, так отныне снова восхищает Ольгу Александровну в произведениях Ивана Сергеевича. Хотя ещё так недавно целые письма подвергали критике «Куликово поле» и образ Дари. Теперь ей нравится и то, и другое. Её приводят в восторг статьи Шмелёва о Чехове и Достоевском, рассказ «Приволье» — в самом деле, убедительное доказательство не угасшего таланта, но подорванных физических сил.

Кажется, рассказ создан только потому, что писатель воскрес в августе 1949 года одним лишь ожиданием предстоящей встречи в Эсбли. Кто знает, получи могучий дух И.С. поддержку от О.А. хотя бы в эту третью и последнюю личную встречу, останься О.А. с ним в Париже, она могла бы продлить ему не только жизнь, но и творческий подъём. Но вглядывалась ли до сего времени О.А. в План своей жизни? Для чего женщине дан такой талант — «сводить с ума», который поэт назовет женским «геройством»?

Что может быть печальнее человеческих несовпадений?

Работа становится добрее к писателю, когда так плохо со здоровьем: выходят книги, переиздаются знаменитые «Богомолье» и «Лето Господне», французы читают на своём языке «Пути Небесные». Американцы хотят издать «Человека из ресторана»! Шмелёв уже прикидывает, какая реклама тронет американского читателя.

Эта книга дважды спасла автора в период революционного лихолетья: сначала от пули — его отпустил следователь, узнав в нём автора «Человека из ресторана», потом их с женой от голодной смерти — в умирающем от голода Крыму продавец вынес ему из закрывшейся пекарни буханку хлеба. А модное набирающее силу издательство YMKA (ИМКА) обещало выпустить «Куликово поле»!

О.А. попытается оживить их любовь, как она её понимает, рассказом о своём впечатлении от оперы Гуно «Фауст» — в Утрехт приезжала труппа из Швейцарии. Может быть, она вспомнила, ей рассказывал И.С., как в ранней юности он любил слушать эту оперу в Большом театре, как водил туда юную Олю Охтерлони?

Особенно ей «понятна и ненадуманна страсть Маргариты к Фаусту». Что, собственно, — понятно? Что любовь «долготерпит и не ищет своего», как писал апостол Павел и что так любил повторять И.С.? Да, Маргарита любила именно такой любовью; какая же любовь без жертвенности? Но почему-то люди нашли её любовь преступной, время последовательно сокращало крут охотниц повторить судьбу Маргариты. Во всяком случае, в этом круге, точно, не оказалась О.А. уже и в берлинский период встречи с Георгием-Джорджем.

И как грустно, если О.А. намекала на разницу в возрасте доктора Фауста и юной Маргариты!

Но всё это уже неважно Ивану Сергеевичу — у него задача, поглощающая его последние усилия что-то обдумать почти без остатка — успеть бы с третьей частью «Путей Небесных», чтобы «напомнить забывчивому человечеству о его высоком предназначении». Не успеет.

Так что две недели в Эсбли по целому ряду случившихся с тех пор причин и прежних несовпадений уже ничего не могли изменить в ходе событий. Ведь она благодарна ему — что же ещё?

И.С. успевает обрадовать О.А. присылкой нового издания «Богомолья». Он страстно ждёт выхода «Куликова поля», но его дождутся лишь читатели, и много позже.

«Время совпадений» теперь повторяют только болезни: у него ангина, у неё бронхит. Она, правда, начала «свой главный роман», но очень «страдает от того, что не работает». Как это: начала, но не работает. Значит, вся «наука» «родного, любимого, дорогого» о том, как пишутся книги — впустую? А он дал слово больше не касаться творческой темы. И не касается — «бесполезно», «не понимает», «не дадено».

Однако она «Всё время в трепете за Вас». И всё время помнит о том, что её письма ему читает Мария Тарасовна. Их обоих коробит холодное «Вы» — он постарается читать сам и очень просит в письмах не обращаться к нему официально по имени-отчеству. Как же нестерпимо душевное одиночество, как необходима человеку иллюзия, как бы он ни был умён.

Шмелёв мог бы сказать прекрасными стихами своего друга-ненавистника Ивана Бунина, но, должно быть, они не попались ему в сутолоке дней:

Если встретимся в саду в раю,На какой-нибудь дорожке,Поклонюсь тебе я в ножкиЗа любовь мою.

Когда «конец приближается» к людям слишком близко, в них напрочь выключается понимание приближающегося конца. Это спасает от ужаса, паники, даёт передышку, возможность вздохнуть посвободнее хоть ненадолго. В январе 1950-го И.С. каким-то чудом пишет свой последний рассказ «Приятная прогулка» с посвящением другу и меценату генералу Д. И. Ознобишину. Он отдаёт последние «долги» свои, как велит молитва «Отче наш». Всё чаще повторяется Иваном Сергеевичем рефрен Канона Андрея Критского «Конец приближается». И всё труднее это принять сознанием.

В направлении Цолликона

Как и подозревала ревнивая Ольга Александровна, всё это время, не двенадцать последних лет, а четверть века, богатое, благотворное, тоже почти исключительно эпистолярное общение «двух Иванов» — особое культурное и духовное пространство между Парижем писателя и Берлином, позже Цолликоном в Швейцарии, философа. В этом уникальном мужском союзе бьётся мысль, кипят страсти. Здесь раздолье для шуток, взаимного подкалывания, профессиональных и политических наблюдений, сердечных признаний, для тысячи мелочей, дающих представление о быте Шмелёвых и Ильиных, о знакомых литераторах и издателях, критиках и политиках…

Их объединило ещё и кровное братство москвичей по рождению и любви ко всему московскому, ведь известно, «на всех московских есть особый отпечаток».

«Нянька уверяла нас, — вспоминает Ильин, — что маленькие колокола звонят:

«К намм, к намм, к сиротамм!»,

а большие колокола отвечают:

«Ббуддемм, ббуддемм, не заббуддеммм!»

Крепкую дружбу не смогла поколебать даже Ольга Александровна, в первых письмах к Шмелёву с гордостью числившая себя ученицей Ильина в бытность жизни обоих в Берлине, а позже ему себя противопоставившая.