Николай Игнатьев - Походные письма 1877 года

Беда та, что, по частным сведениям, нравственное положение Кавказской нашей армии не лучше: все ругают начальника штаба Духовского, интендантство и Меликова, который подчинился совершенно Гейсману, а тот делает постоянно глупости и самодурство.

Вообрази, подлец Казы-Магомет в голове черкесских двух или трех полков принимал участие в действиях против нашего Баязетского отряда (Тергукасова) и в осаде геройского гарнизона, заперевшегося в Баязетской цитадели. Однажды от отправил с письмом от себя в цитадель негодяя - конвойного офицера, бывшего часто у нас в Константинополе. Он дерзко предложил командиру нашему сдаться, уговаривая, под видом участия, пожалеть солдат, обреченных на голодную смерть при продолжении обороны. Командир кончил разговор тем, что обругал сильнейшим образом и Даудилова, и Казы-Магомета, заявив, что "русский гарнизон может умереть, но никогда не сдастся". Даудилов был очень сконфужен и уехал. Теперь они стоят на границе эриванской и ждут минуты, чтобы ворваться в наши пределы. Милютин не нашел другого средства поправить положение дел в Закавказье, как командировать туда Обручева! Он составит блестящую записку, и все будет тогда обстоять благополучно.

В Абхазии наши дела как будто исправляются. Турки очистили несколько пунктов, и абхазы пришли с покорностью. И то хорошо. Гренадерские две дивизии (отборное войско) направлены за Кавказ, где теперь войск будет много. Лишь бы была голова. В предводителях у нас вся суть дела.

Сейчас сидел у меня Татищев (le beau, le lion de Vienne)*. Он поступает в драгуны или казаки, по следам Церетелева, но немного опоздал. Спеси сбавил и увивается около меня чересчур. Он рассказывает, что несчастное дело в Плевне уронило нас в глазах европейцев до чрезвычайности. Стали говорить, что мы стоим на глиняных ножках и что военное наше значение ничтожно. Ты можешь себе представить, как все это меня бесит. Из Царьграда получено известие, что турки так возмечтались, что и речи нет уже о мире. Вот и фамильные отряды, и гонки за легкими лаврами.

30-го

Вчера опять съехались к завтраку к государю главнокомандующий с начальником штаба и Левицким, наследник, перешедший с своею Главною квартирою из Обертина на р. Ломе ближе к войскам корпуса Гана и к туркам. Владимиром Александровичем его подчиненные и даже начальник штаба Косич крайне недовольны. Он избалован, самоуверен, дурно воспитан, все рубит сплеча, поверхностно судя о предметах, и никого не хочет слушать. Лично не трус, но все говорят уже теперь, что с ним пропадешь в деле серьезном. К счастью и к моему великому удовольствию, о наследнике судят совершенно иначе. Все хвалят его хладнокровие, осмотрительность, распорядительность и внимательность к подчиненным. Это хорошие задатки. У него положительно много здравого ума. А это так редко встречается! Приближенные (Олсуфьев и др.) говорят, что он сознает опасность и глупость положения, в которое поставлен, но что не хочет показать вида, чтобы не сказали, что желает уехать. Притом цесаревна изъявляет чувства чистой спартанки и имеет в этом отношении на него влияние. Дай Бог, чтобы ей не пришлось раскаиваться.

После завтрака был совет, и штаб Действующей армии старался "успокоить" государя. Решили ожидать в оборонительном (!!) положении прибытия 2-й и 3-й пехотных дивизий, уже вступивших в Румынию (голова). Зотов, командир 4-го корпуса, мой старый товарищ по гвардейскому Генеральному штабу (мы были одновременно дивизионными квартирьерами, и он у меня был в артели вместе с Никитиным, Кармалиным и Леонтьевым) назначен командующим всеми войсками, сосредоточенными около Плевно.

Непокойчицкий сидел у меня вчера вечером около двух часов сряду и старался доказать, что "все преувеличено", что без частных (!) неудач нельзя, что присутствие императорской Главной квартиры много мешает и что, наконец, не беда, если в две кампании, то есть в следующем году кончим дело и т.п. Суворов прозвал его "croquemorts"*, и нельзя удачнее подобрать клички. Умный человек, но пресыщен, заснул, апатичен и смотрит на все полумертвыми глазами, как будто говорит: "Мне все равно, репутация моя сделана, у меня Георгиевский крест на шее, я всякие виды видывал, а теперь моя личная ответственность прикрыта главнокомандующим, который брат государя. Оставьте меня в покое". Я употребил все свое красноречие, чтобы разбудить этого застывшего человека, доказывая, что в сентябре дожди помешают операциям и расплодят болезни в войсках, что в конце сентября снег в Балканах, что для России гибельно в политическом, военном, нравственном и, в особенности, финансовом отношении продолжение войны до следующего года; что мы даем лишь время туркам собрать новые полчища, запастись боевыми запасами, построить на пути нашем укрепления, которые нанесут нам несметные потери людей и времени, что с турками надо иначе совсем действовать и т.п. Я ему сделал характеристику всех действующих ныне турок в серале. Убеждал не атаковать более Плевны, а окружить укреплениями, вооружить полевой артиллерией с ложементами для пехоты, стеснить и блокировать Осман-пашу, прервать кавалериею (там у нас 33 эскадрона) всякое сообщение с Софиею и каждую ночь посылать охотников к Плевне тревожить турок, не давать им спать и заставлять растрачивать патроны (ожидая нападения, они всякий раз поднимают страшную стрельбу){42}. Турки, выбитые из сил и не имея запасов (они все получают по дороге из Софии), сдадутся, мучимые артиллерийским огнем и ночными нападениями. Драгоценная жизнь русских солдат будет сохранена, а результат будет тот же, что под Мецом в 1870 г. Тут нам и румынская артиллерия пригодится, ибо у них орудия бьют дальше наших (у них, как и у турок, стальные, скрепленные кольцами, а у нас - медные).

Непокойчицкий старался уверить меня, что потеря 7 тыс. (из них половина убитыми и пропавшими без вести) не важна, что всего вместе с Никополем и первым делом под Плевною мы потеряли на правом фланге "только 11 тыс. чел."; что состав войска не пострадал, ибо влили в опустелые ряды 5-й дивизии и других частей маршевые батальоны, подошедшие весьма кстати; что дух войск не пострадал, в чем убедился главнокомандующий, объезжая войска на позициях вокруг Плевно, и что, наконец, все меры приняты, прибавив к тому, что по отлично произведенной Скобелевым (молодой) рекогносцировке оказалось, что в Ловчу (занятую три недели тому назад нашими!!) прибыли уже 20 батальонов из Черногории и сильно укрепляются на окружающих город горах. Таким образом, избегнув переправою в Систов и движением на Тырнов турецкого quadrilat мы имели талант дождаться, чтобы новый quadrilat (Виддин, София, Плевно и Ловча) явился на нашем правом фланге! Помоги, Господи! Как гром грянул - стали строить предмостное укрепление у Пачки (против Шаратана), где великий князь Алексей Александрович прекрасно распоряжается устройством моста.