Игорь Каберов - В прицеле свастика

— Не спите, командир? — ко мне поворачивается Алферов. — Ах, Володя, Володя…

— Да, Борис, хорошим человеком был Широбоков, смелым, честным, добрым. Прекрасный летчик, великолепный товарищ…

— Что верно, то верно. — Алферов тяжело вздыхает. — И все же вам надо уснуть. Утром снова работа. Мы-то на земле останемся, а вам в воздух.

— На чем в воздух-то?

— На самолете, конечно. Дадут же чей — нибудь.

— А чей? Лишних-то нет.

— Ну как же? Широбокова машина теперь, наверно, будет нашей… Завтра ее починят…

Алферов умолкает, и я больше не беспокою его. Человек он своеобразный. Борис убежден, что в авиации укоренилась вопиющая несправедливость. Техники, по его мнению, живут на фронте «как у Христа за пазухой», а летчики несут неправомерно большую нагрузку. «Мне даже в глаза прилетевшему после боя домой летчику смотреть стыдно», — признается подчас Алферов.

«Да, хороший ты парень, Борис, добрый, мужественный, — мысленно говорю я ему. — Но в этих своих суждениях ты не прав. Да разве мыслима боевая работа летчика, его победа в воздушной схватке без твоего участия!..»

Потом я снова припоминаю подробности боя, в котором погиб Широбоков, Об этом бое уже несколько раз рассказывал нам Костылев. Мне кажется теперь, будто я своими глазами вижу, как все было. Вот пикируют со стороны солнца «мессершмитты». Вот наши разворачиваются, но не успевают контратаковать, Костылев — ведущий группы, и первый удар фашисты нацелили на него. Чтобы спасти командира, Широбоков бросается в промежуток между вражеским самолетом и истребителем Костылева. Очередь, предназначенная Костылезу, осыпает машину Широбокова…

Я лежу, укрывшись чехлом, смотрю в темноту ночи и только сейчас, кажется, начинаю по — настоящему понимать, каким человеком был этот Широбоков, какое благородное сердце билось в его груди. И подвиг Володи кажется мне в чем-то похожим на подвиг бесстрашного пехотинца, который в бою под Новгородом, выручая своих товарищей, попавших под огонь фашистского пулемета, бросился на него и ценой своей жизни спас положение. Неделю назад, когда мы были еще в Низине, в эскадрилью приезжал из Кронштадта политработник. Он-то и рассказал нам о славном герое — пехотинце. Политработник проводил политинформацию вечером. А утром я перебрал все имевшиеся у нас газеты, однако упоминания о советском бойце, бросившемся на вражеский пулемет, нигде не нашел. Но спустя много лет мне стали известны и подробности этого подвига, и имя героя, 24 августа 1941 года под Новгородом, штурмуя Кирилловский монастырь, превращенный фашистами в свой опорный пункт, группа младшего политрука Александра Панкратова попала под губительный огонь пулемета. Вырвавшись вперед, Панкратов бросил гранату и ранил вражеского пулеметчика. Огонь прекратился, но ненадолго. Когда раздалась новая очередь, Панкратов сделал последний рывок и навалился на пулемет всем телом. Рота завязала бой внутри монастырских стен…

И еще я узнал, что Александр Панкратов — мой земляк. Это был тот самый Саша Панкратов, с которым мы вместе учились в школе ФЗУ и работали на Вологодском паровозовагоноремонтном заводе. Теперь в Новгороде на берегу реки Малый Волховец стоит обелиск. Золотом сияет на нем надпись:

Стала вечною славой мгновенная смерть

ПАНКРАТОВ Александр Константинович

закрыл своим телом вражеский пулемет 24 августа 1941 г. в боях за Новгород

И каждый раз, останавливаясь перед этим обелиском, я вспоминаю не только о Саше, но и о Володе. В жизни они не знали друг друга. Но в подвиге они — братья.

ТРУДНЫЙ ЧАС ЛИНКОРА «МАРАТ»

Машина Широбокова отремонтирована. Ее передают нам. Техники собрались возле самолета. Все как бы чего-то ждут. Так и кажется, что сейчас придет сюда Володя. Придет, застенчиво улыбнется, сядет в кабину. Но подходит командир эскадрильи капитан Уманский. Подходит, осматривает самолет, притрагивается к латкам на месте пробоин, постукивает по ним, будто проверяя на прочность, похлопывает ладонью по фюзеляжу и поворачивается ко мне:

— Хороший был человек Широбоков... Берегите, товарищ Каберов, его машину…

Наши ребята сделали сегодня уже по четыре вылета и теперь отдыхают. Ефимов прилег прямо под крылом самолета на разостланной техником куртке. Костылев ушел в наш капонир. Мясников, Львов и Халдеев с мыслью «прихватить минут по шестьдесят на каждый глаз» устроились в землянке. Я же, приняв самолет, решил дождаться очередного вылета прямо в кабине и тоже прикорнул малость.

Но недолог сон летчиков. Вскоре над стоянкой взвиваются две зеленые ракеты.

— Вылет! — кричат всполошившиеся техники, едва успевшие заправить самолеты.

— На выручку к морякам!.. Воздушный налет на «Марат»! — разносится по стоянке.

Подняв облака пыли, наша шестерка идет на взлет. Два самолета ЯК-1 и четыре ЛАГГ-3 — все богатство нашей эскадрильи.

Ведет группу старший лейтенант Мясников на своем «якушке». Его ведомый — новый летчик нашей эскадрильи старший лейтенант Львов немножко знаком мне. Мы встречались перед войной на стрелковых соревнованиях. Я тогда вроде бы неплохо вел огонь по воздушным целям. Но когда самолет — буксировщик сбросил матерчатый конус, по которому стрелял Львов, все диву дались: конус был буквально изрешечен. Казалось, для этого статного, с лукавым прищуром живых серых глаз, русского парня такого понятия, как «закон рассеивания;), вообще не существует.

Теперь он у нас в эскадрилье. И это не беспомощный новичок. На кителе Львова сверкает орден Красного Знамени, полученный им за отвагу и боевое мастерство, проявленные в пору советско — финляндского конфликта 1939—1940 годов.

Грозно гудят моторы взлетающих истребителей. Мы с Егором Костылевым идем последними. Окутанный сизым дымом, линкор «Марат» стоит в Морском канале напротив Стрельны и бьет из своих гигантских орудий по наступающим фашистским войскам, уже захватившим Низино, Петергоф и устремившимся к Ленинграду. Горит Стрельна, горит Урицк, Стреляют зенитные пушки линкора. Небо усеяно черными шапками взрывов. Мне не терпится поскорее сразиться с вражескими бомбардировщиками. Но надо же, именно в этот момент левая стойка шасси срывается с замка и предательски повисает под крылом моего самолета. И тут же с аэродрома по радио доносится властная команда: «У кого выпала стойка шасси, немедленно произвести посадку!»

Как-то машинально, повинуясь команде, я отворачиваю от строя, делаю круг над аэродромом, докладываю, что случилось это у меня, и пытаюсь убрать стойку. Но она выпадает снова и снова. Что делать? Товарищи уходят впятером. А к «Марату» приближается множество фашистских самолетов. Зенитная артиллерия линкора усиливает огонь.