Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

Виктор спохватился, торопливо ответил:

— Он уже выздоровел?..

Ни один из них еще утром не подозревал о встрече.

Виктор смотрел на Полю, и в душе его росла нежность, желание уберечь ее от чего-то неотвратимого — такого, что по плечу только сильным мужчинам.

Катится в бездонном небе оранжевый шар. Плывут в мареве дальние увалы. Внизу, под ногами, тяжко вздыхают в прокопченных кирпичных мешках заводского двора паровые молоты.

А двое сидят рядом на теплом камне и тихо переговариваются.

— Деньги передашь, как условились, тем семьям. От кого — не говори, — наказывает Виктор.

— Хорошо…

— Паспорта — вот они. Ты запрячь их подальше, ну, по-женски, — с трудом нашел подходящее слово, отвернулся неловко. — А у тебя какие новости?

Девушка на мгновение задумалась, а потом сообщила, что нашли еще три винтовки. Наумка спрашивает, как встретиться с главным.

— С главным? — насторожился Виктор и покачал головой: — Много знать хочет. Может, он приехал совсем не из Уфы?

— Не зна-аю, — протянула Поля, — пароль он сообщил точный.

Помолчали. Задание было передано, можно было бы и расходиться, но девушка медлила.

— Витя, я что хочу спросить: скоро мы турнем беляков? Они же до всех так доберутся.

— Потерпи, недолго осталось.

— Вчера у соседки отца забрали. Говорят, заложником. Он такой дряхлый, совсем на ладан дышит, а они его прикладом в спину и орут: «Доберемся до твоих выродков!» — Губы у девушки задрожали, она уткнулась в колени, начала всхлипывать, вздрагивая острыми лопатками.

— Не плачь, не надо, — растерянно произнес Виктор. От нее-то он меньше всего ожидал слез. Смелая девчонка. Не боится ходить тайными тропами, выполняет такие поручения! И вот — слезы…

Взглянул вниз, словно надеялся найти ответ: долго ли еще истерзанный город будет в руках врагов? Террор день ото дня злее, и в редком доме нет беды.

Там, внизу, в родном городе совсем недавно было все: дом, настежь распахнутые двери молодежного клуба, песни и мечты. Неужели это никогда не повторится? Неужели так и будут ходить по улицам насмерть перепуганные женщины и старики, а они с Полей никогда открыто не придут к «древу революции» — к своему памятному дереву?

Нет, не будет так! Виктор сурово повторил:

— Не плачь! Скоро они заляскают зубами! А знаешь, Поля, ты где-то руку поцарапала. — На мгновение прикоснулся к ее теплой руке, встретил печальный взгляд, смутился.

…Мелькнул в густом кустарнике и скрылся из глаз белый Полин платочек. Сушит ветер на девчоночьих щеках слезы. Шагает она по чуть приметной тропке в сторону железнодорожной станции.

Придет ли в следующий раз?

Корнилий Жабин, лохматый, с помятым лицом, лежал в тени густого ельника. Днем, перед ночной работой, он здесь обычно отдыхал. К ельнику приближалась девчонка. Как будто ничего подозрительного, разве что корзинка…

Припомнилась недавняя выволочка от Феклистова. После неудачи с задержанием одного подозрительного прапорщик словно с цепи сорвался:

— Слюнтяи, паршивцы! — орал он на осведомителей. — Вам коров пасти, а не в контрразведке служить. Где улики? Да вас любой сопляк вокруг пальца обведет.

И хоть начальственный разнос лично его не касался, но до чего же обидно было слушать такое ему, Корнилию Жабину.

Собачьим нюхом учуял сейчас младший наблюдатель что-то неладное и, кое-как пригладив лохмы, затрусил следом за Полей.

…Виктор между тем углубился в чащобу. Дорога дальняя, верст десять — не меньше, надо бы спешить, но спешить не хочется. Хорошо дышится, хорошо думается в дремотной тишине под птичий пересвист. Хорошо бы шагать сейчас вместе с Полей, но жесткий прямоугольник-паспорт, еще в городе зашитый в подкладку, напоминал о задании. Его ждут в горах.

В первой же схватке, когда красногвардейцы рванулись в атаку, пуля прошила Волошину бок. Теряя силы, Василий разорвал нательную рубаху, перетянул рану и уполз в чащобу. Скрывался, пока были сухари, в густом ельнике, у лесного ручья. Выползал и, превозмогая острую боль, склонялся над ручьем. Вода, холодная и прозрачная, проясняла мысли, бодрила измученное тело.

На него, когда был в беспамятстве, наткнулись свои, тоже отставшие от отряда. Они помогли пробраться на Таганай. Там и отлежался Василий.

«Крепкий, надежный парень», — подумал Виктор, невольно перебирая в памяти все, что знал о Волошине.

— Я к борьбе с кровососами шкурой подготовлен, — любил повторять Василий. — Она у меня дубленая, в семи потах просоленная.

После смерти отца на руках у матери Василия осталось четверо. Отработав на заводе, она в ночное время ходила убирать в казарме полицейских. Туда же, в «змеиное гнездо», приходил помогать матери малолетний Васятка. Было до слез обидно, когда он слушал обращенные к матери глумливые вопросы.

— Что тетка, хочешь больше всех заработать? Пусть парнишка идет на завод, узнает, почем фунт лиха, да и тебя подкормит.

— Смышленый он у меня, Васенька-то, — смиренно отвечала мать, — учиться хочет.

— Гы-гы-гы, — раздавалось в ответ, — учиться, вишь, хотит, в архиреи что ль надумал?

Мать молча проглатывала тугой комок в горле, только злее водила по грязному полу большой мокрой тряпкой.

Однажды Вася спросил:

— А почему, маманя, рабочие не соберутся вместе и не всыпят как следует полицейским? Ведь рабочих-то больше!

Мать отвела его на завод. Вася вместе с другими парнишками кипятил в цехе горячего проката воду для рабочих. Нелегкое это дело для мальца: еле-еле поднимал полное ведро, с натугой, на цыпочках дотягивался до края котла, чтобы вылить воду.

Вечерами по-прежнему помогал матери. Развлекаясь, полицейские с притворным сочувствием спрашивали:

— Ну, Васька, много пинков сегодня заработал?

— Не ваше дело, — угрюмо отвечал парнишка.

В цехе Вася впервые услышал кем-то случайно оброненное слово «большевик» и потом все хотел узнать, какие они, большевики?

Ловкий молчаливый подросток полюбился рабочим, а вскоре стал надежным связным большевиков. Вместе с другими охранял митинги в лесу, писал мелом лозунги в цехах, слушал большевистских агитаторов. В марте семнадцатого года Василий вместе с другими пришел в «змеиное гнездо» разоружать своих старых «друзей». А потом ходил в колоннах демонстрантов и восторженно, ломким баском подтягивал:

…Но мы поднимем гордо и смелоЗнамя борьбы за рабочее дело…

Большой, черноволосый, в зеленой гимнастерке, он пришел в молодежный клуб, когда там дежурил Виктор. Положив на стол крепкие руки, он поведал о своем желании: