Сергей Поликанов - Разрыв. Записки атомного физика

— А не отпраздновать ли нам это событие полными рюмками коньяка?

Конечно, это был необыкновенный день. «Мост», горевший более трех месяцев, рухнул. Те, кто безуспешно пытались затушить пожар, могли наконец сказать себе с полной уверенностью, что для них я потерян безвозвратно. Нужно было быть круглым идиотом, чтобы не видеть моего твердого решения раз и навсегда отрубить веревку, привязывавшую меня к коммунистической партии, освободиться от «опеки» общества, когда-то научившего меня подчиняться ему беспрекословно. Никто, и в том числе я, не знал, что будет со мной, никто, кроме меня, не видел, что отныне я стал свободным человеком. Может быть, меня ждут тяжелые испытания, может быть, мне предстоит еще узнать такое, что заставит по-новому взглянуть на мир. Может быть. Но я знал, что никогда не пожалею, что, как птица в клетке, бился о прутья решетки, стараясь вырваться на свободу.

Жизнь вокруг меня текла своим ходом. Внешне все осталось без изменений, но, встречая на улице знакомых, я чувствовал, что в их глазах я стал человеком, безрассудно идущим к пропасти, человеком, решившим головой пробить каменную стену. И еще мне было ясно, что дальнейший ход событий неизбежно приведет к тому, что кто-то в Москве без лишних эмоций назовет меня врагом, от которого пришло время избавиться.

Поэтому я совсем не удивился, когда в конце августа 1978 года «хозяин» ОВИРа, организации, занимающейся вопросами эмиграции, Александр Григорьевич Зотов, пригласив меня к себе в Москву, сказал:

- В одном из ваших писем вы писали, что хотели бы жить в другой стране. Куда вы хотите уехать?

Да, было весной еще одно короткое письмо Брежневу, в котором я писал, что хотел бы жить в стране, где мои политические взгляды не будут влиять на научную работу. Когда пришло время, об этом письме вспомнили.

— Вы, наверное, будете советовать уехать в Израиль? — пошутил я.

— Зачем же? У вас так много друзей в Америке, наверное, туда лучше, — вполне серьезно ответил Зотов. - И еще для формальностей, связанных с получением паспорта, надо, чтобы вы написали одну фразу с просьбой о разрешении на выезд в США.

За неделю до отъезда мы возвращались из Москвы. Мы ехали в темноте по дороге, идущей через поле, и вдруг машина остановилась. «Полетело» сцепление. Случайный автобус дотянул нас до Дмитрова, где на перекрестке находился милицейский пост. Оставив машину под деревом метрах в ста от поста, я подошел к дежурившему молодому милиционеру.

— Машины в Дубну в это время бывают?

— Вряд ли. Поздно. Поставьте машину около поста на свет. Здесь поспокойнее.

— Пошли вместе, поможете мне ее сюда подтолкнуть.

Мы выкатили «Волгу» на свет. Оглядев ее со всех сторон, милиционер заметил:

— Знакомый номер. Ты, наверное, иностранцев на ней возишь?

Явно он принимал меня за шофера из дубненского института.

— Нет. А что такое?

— Мы ее регистрировали как иностранную машину. Маршрут отмечали. Только вчера пришло указание прекратить наблюдение.

Я засмеялся. Милиционер с удивлением поглядел на меня и ушел в будку.

Подошли два огромных, тяжелых грузовика.

— Ребята, подвезите до Дубны.

— Мы в Талдом едем. К тому же по дороге из Ленинграда все скаты полетели. Ни одного запасного нет.

— Ну, хотя бы до поворота на Талдом дотяните. Все же оттуда к Дубне поближе.

Мы ехали по узкой, разбитой дороге, и трос, на котором меня тянули, несколько раз лопался. Последние километры я ехал метрах в полутора от кузова грузовика, и от напряженной езды был измучен. Наконец мы добрались до поворота на Талдом.

— Может быть, до Дубны довезешь? — нерешительно попросил я.

— И правда, не бросать же его здесь? — задумчиво ответил молодой парень.

— А если скат около Дубны полетит? Ты что завтра, фраер, начальству объяснять станешь? Я поехал, - сказал водитель второго грузовика.

— Садись в машину, — решительно заявил оставшийся шофер. Еще полчаса езды, и мы вползли в наш двор. Было около двух часов ночи.

— Держи деньги и подожди меня. У меня в холодильнике початая бутылка польской водки стоит. Через несколько минут я вернулся.

— Эх, жалко, мой напарник меня в гараже ждать не станет, — посетовал мой спаситель.

Был день моего рождения, и в Дубне меня ожидал подарок — решение расширенного заседания Ученого совета лаборатории Джелепова. В нем го-ворилось, что в связи с «активной антисоветской деятельностью, не совместимой с высоким званием советского ученого...» совет просит уволить меня из института, лишить ученых званий и титула лауреата Ленинской премии. Что касается Академии наук, то совет обращается к ней с просьбой исключить меня из нее.

За час от отъезда из Дубны зашел попрощаться один из немногих друзей. Физик.

— Знай, Сергей, что тебе в Дубне симпатизирует больше людей, чем ты думаешь.

Мы стояли под деревьями, и лучи сверкающего осеннего солнца, пробивавшиеся сквозь желтую листву, придавали серому мрамору оранжевый оттенок. Неужели это правда, что когда-то метрах в ста отсюда стоял деревянный дом, и в нем жили наши бабушка и дедушка? Неужели все это было? Да, было. Мальчик в трусиках гонял палочкой по пыльной сельской улице ржавый железный обруч от бочки. Вдоль низких заборов из штакетника росли лопухи, а со стороны домов георгины и золотые шары.

За голубой оградой кладбища начиналась шумная московская жизнь. Скоро кладбище снесут, на его месте вырастет многоэтажный дом, и еще один, может быль, даже последний кусочек села Измайлова будет проглочен Москвой. Через двадцать минут брат скажет мне:

— Давай попрощаемся. Наверное, мы никогда больше не увидимся.

И это будет сказано не на палубе разбитого в шторм корабля, а в обыденной обстановке на платформе станции метро. А пока мы идем по улице, и я внимательно разглядываю пешеходов с сумками, с портфелями. Ни один любопытный взгляд не остановится на мне. И как может быть иначе? Ведь для встречных я всего лишь случайный прохожий, посторонний человек. У каждого из них свои радости и свои горести.

Но я не ухожу с пустыми руками. Я уношу с собой частичку солнечного летнего утра в исчезнувшем селе Измайлове. Через распахнутое окно вместе со свежим, прохладным воздухом будто вливается влажный запах сирени. Колокол зовет жителей села в церковь. Я лежу на постели и смотрю, как бабушка повязывает голову белым платочком. Сейчас она пойдет в церковь вместе со мной, и я обеими руками крепко ухвачусь за подол ее черного в белый горошек платья.

эпилог

Шел сентябрь 1979 года. Только что кончилась конференция в Энгельберге, небольшом швейцарском городе. Трое знакомых швейцарцев позвали меня вместе с ними прогуляться в горы. Невысоко, всего метров четыреста. Я плелся, обливаясь потом.