Кузнецова Васильевна - Флотоводец

Считавший себя другом Николая Герасимовича, Трибуц часто останавливался у нас на квартире, приезжая в Москву. Так случилось и осенью 1948 г. Буквально накануне его приезда на квартиру ко мне заходили десятки моряков с разных флотов. Представлялись откуда, говорили, что едут на конференцию в Ленинград, и что недавно у них с инспекцией был адмирал Трибуц, который в своих выступлениях перед ними называл Кузнецова «врагом народа». Это ошеломило меня. Когда Трибуц по обыкновению, как ни в чем не бывало остановился у меня на квартире и даже согласился отзавтракать, я, дождавшись, когда он покончит с едой, перед тем как уходить, спросила: «Правда ли, что в Ленинграде собирается совещание?» «Правда», — отвечал он. «А правда ли, что вы ездили на флоты с инспекцией?» — «Правда». Тогда я и сказала ему все, что узнала. Нервно куря, гася одну за другой сигареты и краснея, он буркнул: «Вы что, хотите меня рассорить с Николаем?» И ушел рассерженным. Днем позвонил из главкомата и заявил: «Ужинать я к вам не приеду». Я надеялась, что остатки совести не позволят ему это сделать. Написала обо всем Николаю Герасимовичу. А он мне в ответ: «Не обращай внимания, у Трибуца неприятности». Прямо «святой» какой-то.

На квартиру Владимир Филиппович больше не заезжал, но, бывая в Москве, имел привычку позвонить и сказать: «Звоню из кабинета Главнокомандующего. Николай Герасимович сделал не так то-то и то-то…» Однажды я ответила: «Не звоните, я — жена Николая Герасимовича и в это не верю».

Вновь я увидела Трибуца в 1949 г. в Ленинграде. Мы всей семьей снова ехали в отпуск в Дзинтари, а он встречал нас на вокзале. Напрасно я надеялась, что он принесет извинения. Он промолчал и повел себя как ни в чем не бывало.

Через много лет, когда уже не стало Николая Герасимовича, в 1977 г. военная секция писателей ЦДЛ устраивала памятный вечер в честь его 75-летия. Нашу семью пригласили. Я очень волновалась, но была довольна. Незадолго до назначенного дня позвонил Трибуц, сказал: «Отмените вечер. Кузнецов достоин большего уровня». Я ответила, что вечер устраиваю не я, отменить не могу и не хочу. Позднее звонили еще несколько «доброжелателей» с тем же предложением. Я не воспользовалась «дружеским» советом. Вечер состоялся. Зал был переполнен. Собрались гражданские люди, неравнодушные к истории своей страны, к человеку, который сам был историей, и моряки, находившиеся в отставке. Было много интересных выступлений.

Не могу умолчать о поступках еще одного человека, имевших последствия для Николая Герасимовича, — адмирала И.С. Исакова. Не буду говорить о разногласиях в их взглядах по службе. Расскажу лишь об эпизодах, относившихся ко мне.

Уже после отъезда Николая Герасимовича на Дальний Восток в 1948 г. как-то позвонил Иван Степанович и говорит: «Вы мне верите?» «Верю», — отвечаю я. «Так вот, сделайте, как я вам сейчас скажу, и не спрашивайте меня ни о чем — я положу трубку. У вас есть фотоальбомы Ялтинской и Потсдамской конференций? Сожгите их». И действительно, сразу же повесил трубку. Опешив, я растерялась, а придя в себя, подумала: «Ну приедут, возьмут — пусть возьмут, такие альбомы были у каждого члена делегации». И решила — не стану жечь. Вскоре забыла об этом совершенно и надолго. В эти годы, с 1948 по 1951-й, Исаков с нами не общался. А когда Кузнецова в 1951 г. вновь назначили министром, он тут же оказался рядом, даже стал письма писать. А когда у нас вновь случилась беда, «его и след простыл». «Объявился» он письмом в 1965 г. после выхода журнального варианта книги «Накануне». Когда же в 1966 г. вышла книга, он примчался на дачу, даже без звонка. Выглядел хорошо. Пили чай. Иван Степанович поучал: «Ты хорошо написал. Тебя читают. Не торопись писать о войне. Оттачивай стиль. Работай над каждой фразой…» Надо сказать, что Николай Герасимович мыслил быстро, поэтому не всегда успевал записать их, работая за пишущей машинкой, и пропускал, конечно, отдельные слова, делал много вставок, а это требовало редактирования текста. Я по своей наивности возразила: «А мы, я и сыновья, наоборот, просим — все, что вспомнишь, — все пиши. Хороший редактор текст поправит». Он резко повернулся в мою сторону и недовольно спросил: «А вы сожгли тогда фотографии?», и я впервые увидела, какие у него колючие глаза. «Нет. Не сожгла». Молчавший до этого Николай Герасимович сказал: «Я благодарен ей за это. До архивов я не допущен, поэтому очень много вспоминаю, разглядывая фотографии».

Я не могу объяснить поведения Ивана Степановича, его фразы: «Надоело грешить совестью», сказанной Николаю Герасимовичу при очередной встрече. Еще более странной осталась для нас с Николаем Герасимовичем и их последняя встреча в 1967 г. Незадолго до своей смерти Исаков позвонил и предложил встретиться, «как два пенсионера на лавочке», у парапета на Ленинских горах. Тогда он был в хорошей форме. Всем был обеспечен, числился (как и Левченко) на службе в «райской группе» (в инспекции Генштаба). Николай Герасимович поехал, но быстро вернулся. «Ничего не понимаю, — сказал он. — Иван Степанович какой-то странный, рассеян. Разговора не вышло.

Почему-то повторял, что «у него не остается детей и хорошо бы эсминцу дать его имя». Это был их последний разговор.

В 1949 г. Николай Герасимович встретил нас в Хабаровске, и два с половиной года мы замечательно прожили на новом, а для него уже хорошо знакомом месте его службы. Ведь он по второму разу командовал здесь флотом. У нас появились новые друзья. С руководством ВМФ в доме жили дружно. Дела шли хорошо и в Хабаровске, и во Владивостоке, где мы пережили в 1950 г. пожар. Сгорел дом. Полностью выгорели столовая и две комнаты с кухней. Мы с Н.Г. ненадолго уехали в Москву (его вызывали на Г.В.С., а я чтобы повидаться с родителями). Няня с Колей остались вдвоем. Однажды они вышли на прогулку, забыв выключить газовую плиту. А когда вернулись и открыли дверь… Мы с Н.Г. были счастливы, что все живы, и никто не пострадал. Как всегда, Николай Герасимович пропадал на службе, кораблях, учениях. Вскоре ему вновь присвоили звание вице-адмирала, наградили орденом Ленина. И неожиданно летом 1951 г. снова назначили министром.

Мы вернулись в Москву. Поселились в «маршальском» доме по ул. Грановского. Прожили здесь до 1957 г. Так как во время пожара сгорело почти все наше имущество — обстановка, картины, посуда и пр., пришлось заново приобретать все необходимое. На все, что было куплено, я сохранила документы.

Эти последние пять лет работы оказались для Н.Г. самыми тяжелыми. В ВМФ было много неполадок. Корабли строились по старым проектам. В судостроении диктовал и хозяйничал минсудпром. Как человек военный, Николай Герасимович принял новое назначение. И в нем еще оставались силы и стремления, чтобы исправить положение. Позже я узнала, сколько и каких докладов Николай Герасимович направил в Правительство, как он «бил в колокола» об устаревшем флоте и вооружении, о необходимости принятия новой программы судостроения. Но его не хотели слушать. Напряжение было велико. И как известно, все кончилось для Николая Герасимовича печально.