В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр
Агнес до тех пор не знала, что у нее есть норов. Дочь богатого торговца, она была хорошо воспитана, ей привили все добродетели настоящей леди в надежде на достойный брак. Ее родители так и думали, что нашли дочери солидного супруга, не зная и половины того, что творилось в доме Котеллов. Ведь кулаки Джона Котелла обрушивались не только на раздраженных соседей; они колошматили и жену, как только ему казалось, что она чем-то его обидела. А обижался он на все и сразу. Агнес не потребовалось много времени, чтобы принять ответные меры. Гнев и возмущение росли в ней, пока она не взорвалась от ярости – накинулась на своего презренного супруга и осыпала его ударами.
Само собой, последовали жалобы. Котеллов и Мэрионов дважды подвергали штрафам за нарушение общественного порядка, и Агнес повезло, что она избежала позорного стула или уздечки[18]. Когда разгневанные городские власти обязали враждующих соседей примириться, обе семьи были принуждены объявить перемирие, но недовольство продолжало в них кипеть.
Три года спустя архиепископ Уорхэм посетил духовенство и народ Кентербери в церкви Святого Альфеджа. К тому моменту Джона избрали старостой братства Святого Иоанна Крестителя в Барэме, и он непомерно раздулся от важности, а потому был возмущен, когда архиепископ обвинил его в присвоении сорока марок, принадлежавших братии церкви Святого Иоанна.
– Я ничего не брал! – горячо протестовал он. – Могу поспорить, я знаю, кто возвел на меня напраслину!
Это ничего не изменило. Ему было велено предоставить отчет, и Джон весь вечер ворчал, трудясь над ним. Агнес старалась не попадаться ему на глаза.
В результате никакой недостачи обнаружено не было, и обвинения с Джона сняли. Однако его недовольство соседями не улеглось. Они следили за каждым его шагом, он был в этом уверен, и ждали случая испортить ему жизнь. Ремесленные гильдии обладали немалой властью; они могли помешать человеку заниматься делом, если он не являлся членом одного из цехов.
Джон решил, что пришло время возвращаться в Сомерсет. Не в Данстер, где он вырос, а в Бат, на другом конце графства. Агнес это показалось странным. Теперь она знала, что Джон вовсе не таков, каким представлялся, когда она выходила за него замуж, и подозревала наличие некой веской причины, почему он не хочет ехать домой. Не замешан ли он в какой-нибудь сомнительной истории в Данстере? Или она придает его нежеланию появляться в родных краях слишком большое значение? Если у него и правда не осталось там никого из родных, зачем туда возвращаться? Бат – большой город, где будет много работы. Агнес радовалась, что они уедут: со своими родителями она не была близка, а жить в Кентербери, где все соседи ненавидели их, стало неуютно.
Заручившись рекомендациями одного из членов братства Святого Иоанна Крестителя, Джон готовился в путь. Он прекратил аренду дома, упаковал вещи, попросил Агнес зашить ему в дублет их сбережения и посреди ночи, погрузив все в повозку, уехал. В качестве прощального жеста он воткнул горящую свечу в соломенную крышу дома Мэрионов. Они отъехали совсем недалеко, когда, обернувшись, увидели взвившееся пламя и услышали крики. Джон, усмехаясь, покатил дальше.
В Бате они нашли жилье, и вскоре Джон стал посредником у одного богатого торговца. Так они и прожили следующие семь лет.
Годы шли, недовольство Агнес росло. Она ни в чем не нуждалась материально, но ей хотелось еще чего-то в жизни – любви, приключений, она сама не знала чего! И сознавала, что время истекает. Ей уже было далеко за тридцать, женщина средних лет, по общему мнению. Она жила в страхе, что обнаружит еще одну слабую морщинку на лице или очередной седой волос в длинных каштановых волосах. И все же Агнес знала, судя по раздававшемуся ей вслед свисту, когда она выходила из дома, что кое-кто по-прежнему находит ее привлекательной. Фигура Агнес сохраняла девичью стройность, так как по неким ему одному известным причинам Господь не послал ей детей; щеки были розовые, а губы – красные, как вишни.
Джон теперь едва замечал ее, за исключением тех случаев, когда хотел есть или утолить свою похоть. Он жил своей жизнью далеко от дома, заполняя время общением с приятелями, деловыми знакомыми и, вероятно, с распутными женщинами, насколько могла судить Агнес.
Именно через одного из знакомцев Джона она узнала, что сэр Эдвард Хангерфорд из замка Фарли ищет управляющего.
– Вы могли бы заняться этим, – ободряюще сказала мужу Агнес.
– Еще бы я не смог, женщина! – ответил тот грубоватым тоном.
Она не стала цепляться к нему.
– Подумайте об этом! Жить в замке. Там для нас, наверное, найдутся приличные комнаты. И заработок…
– Не такой большой, как мой теперешний. Но меня начнут уважать, у нас появится покровитель. Я смогу стать влиятельным человеком. Сэр Эдвард, как я слышал, часто бывает при дворе, когда не бьется с французами. Никогда не знаешь, к чему это может привести, жена!
Так они оказались в замке Фарли-Хангерфорд и жили с такими удобствами, каких прежде не знали, в тепле и уюте накануне зимы. Агнес почувствовала себя настоящей леди. И не только благодаря богатой обстановке дома.
АННА
1521–1533 годы
Об отце у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания. Он умер, когда мне было семь лет, и я до сих пор могу вызвать в памяти испытанное тогда ощущение утраты. Не то чтобы между нами существовала какая-то особая близость. Когда я родилась, он уже был в летах – пожилой уважаемый человек, занимавший высокое положение в Западном крае, обремененный многочисленными обязанностями шерифа Корнуолла и Девона наряду с необходимостью удовлетворять нужды молодого и шумного семейства. Тем не менее отец давал нам опору и уверенность в жизни, все держал под контролем, оберегал детей.
Нас было семеро. Я родилась третьей, после Филиппы и Джона. Джон был радостью и гордостью отца – сын и наследник. Он с нетерпением ждал его на протяжении тридцати лет своего первого брака, от которого имел четырех дочерей и сына, умершего при рождении. Раз начав, мать моя, казалось, не могла остановиться: дальше появились на свет еще два сына – Джордж и Джеймс, а за ними две дочери.
В доме у нас бурлила жизнь, всем умело заправляла мать, урожденная Онор Гренвилль. В 1515 году, когда она вышла за отца, ей было двадцать, и она, как говорили, обладала опытом
