Владимир Семичастный - Беспокойное сердце

После съезда я поехал отдыхать в подмосковный санаторий «Барвиха». Я уже радовался, что наконец-то как следует отосплюсь, да и подлечусь после операции. Но надежды мои оказались преждевременными.

В первую же ночь мне позвонил Шелепин:

— Будь завтра утром в Москве, и все, что привез с собой, прихвати также.

— Так я только что распаковал чемодан!

— Запакуй снова, — был короткий совет.

На мой вопрос, что все это значит, ответил уклончиво:

— Узнаешь утром у товарища Козлова в Москве.

Остаток ночи я провел в размышлениях о том, что меня ждет. Заинтригован был основательно.

На следующее утро я был в кабинете Козлова. С первых же слов стало ясно, что ничего неприятного не грядет — уж слишком дружески начал со мной разговор Фрол Романович. Козлов сразу перешел на «ты»:

— Как тебе известно, Шелепин опять переходит к нам в ЦК. Президиум Центрального Комитета рекомендует тебя председателем КГБ вместо него.

У меня перехватило дыхание.

— Возражать бессмысленно, — с ходу оборвал Козлов мою попытку что-то сказать. — Все решено. В четыре часа дня тебе надо быть у Никиты Сергеевича, — и на этом со мной распрощался.

Я ожидал всего чего угодно, но только не этого. КГБ нельзя было сравнить ни с чем в моей прошлой политической жизни.

Я поспешил к Шелепину. У того было полно работы, и он не мог уделить мне много времени. Мы выпили чаю, я поострил по поводу его конспиративных методов, того, что снова иду по следам, которые он проложил, высказал свою тревогу.

Для деталей времени не оставалось.

— Не бойся, — сказал он мне на прощанье. — У меня в свое время были такие же чувства. Это нелегкая работа, но ничего страшного в ней нет. Это политическая должность.

В четыре часа я предстал перед Хрущевым в его кабинете. Мне было тридцать семь, ему на тридцать больше. Он подал мне руку и сказал:

— Я же говорил вам, что надо поработать в областном или республиканском комитете партии, а уж потом занять большую государственную должность.

— Такая высота мне представляется опасной, — сказал я ему прямо. — Представить не могу, что я там буду делать.

— Шелепин там начал расчищать, а вы продолжите, — последовал ответ.

— Я не профессионал, не специалист, — взмолился я.

— А мы и об этом думали. Профессионалов там и так более чем достаточно. Не раз мы уже на них обжигались, они дров наломали столько… Нам нужны политики, люди, которые проводили бы в КГБ партийную линию: честные, добросовестные, на которых партия может полностью положиться и с которыми может быть уверенной, что они не заведут ее в сложные лабиринты, как уже было раньше. Инструкций и конкретных советов давать вам не буду. Шелепин все вам скажет, знает дело лучше меня. Так что вопрос решен. Советую согласиться. Президиум ЦК единогласно поддерживает ваше назначение.

Дома меня ждала с нетерпением жена, а вместе с ней брат и сестра, жившие в Москве.

— Ну как? Какие новости? — накинулись они на меня прямо у дверей. Особенно горела нетерпением сестра.

— Меня назначают председателем КГБ.

Настала гробовая тишина.

— Шутишь?.. — сказала наконец сестра.

— Нет, говорю совершенно серьезно, — заверил ее я.

Остальные продолжали немо сидеть, не зная, что сказать.

Только сестра покачивала головой и негромко повторяла:

— Ты вместо Берии… Подумать только! И ты будешь решать такие же вопросы, что и Берия?

Знал бы я тогда, что ответить…

Лубянка

Если бы я попытался более точно описать те чувства, которые испытывал в начальный период своей работы в должности председателя КГБ, я бы сравнил их с теми, что переживает человек, плывущий по морским волнам при помощи спасательного круга. Хотя и есть у такого пловца надежда выбраться на берег в целости и сохранности, однако хозяином положения его никак нельзя назвать, потому что в значительной мере его судьба зависит от воли случая.

Сознание того, что мне предстоит стать продолжателем Берии, Ягоды, Ежова и им подобных, не давало мне поначалу спокойно спать. Я размышлял обо всем, в чем они были виноваты. И чем дальше, тем больше осознавал, что с моим приходом в тот же самый кабинет, где в свое время они вершили свои дела, часть того негативного груза, который они взвалили на КГБ, в глазах общественности будет отныне связываться и с моим именем.

Часть их деяний была уже разоблачена. Я не мог нести ответственности за их провинности. После разоблачения Хрущевым культа личности Сталина партия взяла совсем иной курс. Однако меня тревожило то, что я еще не настолько понял суть своей новой работы, чтобы с уверенностью сказать себе: ничего подобного никогда не повторится. Себе же я дал клятву, что не допущу ни на йоту того, что практиковалось в сталинские времена.

Однако в деятельности своих предшественников я тем не менее искал и зерна полезного опыта. Я имел в виду тех, кто был здесь до Шелепина. Прежде всего Ф.Э.Дзержинского.

Дзержинский, памятник которому стоял на площади за окнами моего кабинета, относился к выдающимся вождям Великой Октябрьской социалистической революции. С 1917 года он возглавлял Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем — знаменитую ВЧК.

В декабре 1922 года ВЧК была преобразована в ГПУ (Государственное политическое управление при НКВД РСФСР), а еще позже — в ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление при Совнаркоме), которое возглавлявший его Менжинский включил в состав НКВД.

И в работе Дзержинского можно найти много недостатков. И при нем имело место насилие. Однако судить о репрессиях его времени — дело довольно трудное. Свирепствовала Гражданская война, империалистические страны начали военную интервенцию. Тогда было жизненно важно восстановить само (государство и органы власти, необходимые для его функционирования.

Создание советской секретной службы было поручено Дзержинскому как партийное задание. Находясь во главе ЧК, он проявил понимание и умение решать общегосударственные задачи.

Особая страница в жизни ВЧК и Дзержинского — борьба с детской беспризорностью. Беспризорных детей, родители которых погибли в годы Гражданской войны и иностранной интервенции, было бесчисленное множество. Детские банды нападали на людей, грабили и убивали. Тысячи детей ночевали на вокзалах, бродили по улицам и площадям, высматривая свои жертвы.

Но эти дети и сами были жертвами, и их надо было спасать. Ленин поручил это Дзержинскому. Чекисты начали собирать их в детские трудовые колонии, куда воспитателями были привлечены умные, талантливые педагоги. В колонии известного педагога Макаренко детям было предоставлено самоуправление. Труд, учеба заполнили пустоту в детских душах. Медленно, но неуклонно уровень криминальности пошел на спад. А бывшие беспризорники возвращались к нормальной жизни. Многие из них стали достойными гражданами, которыми потом гордилась страна…