Чувство. Тетради - Вацлав Нижинский

Очевидно, он боялся за успех. Он мне не верил. Я был уверен в успехе. Я работал, как вол. Вола замучили, ибо он упал, подвернул себе ногу. Этого вола отправили к доктору Аввэ. Этот доктор был хороший. Он лечил меня просто. Он велел мне лежать и лежать. Я лежал и лежал. У меня была сиделка. Эта сиделка все сидела и сидела. Я не мог заснуть, ибо я не привык спать с сиделкой. Если бы она не сидела у стола, то наверно я бы спал. Она меня все уговаривала: «Спите, спите, спите», – а я все не спал и не спал. И так прошла одна неделя за другой. Мой балет «Тиль» не шел. Публика волновалась. Публика думала, что я капризный артист. Я не боялся о том, что публика думала. Дирекция порешила приостановить спектакли на неделю. Она начала играть без меня, думая сделать лучшие дела. Она боялась за крах. Краха не было, ибо я стал танцевать и публика ходила. Американская публика меня любит, ибо она мне поверила. Она видела, что у меня болит нога. Я танцевал плохо, но она радовалась. «Тиль» вышел хорошо, но был поставлен слишком скоро. Он был вынут слишком скоро из печки и поэтому был сырой. Американская публика любила мой сырой балет, ибо он был вкусен. Я его сварил очень хорошо. Я не люблю вещи не сваренные, ибо знаю, как после болит желудок. Я не любил этого балета, но говорил, что «хорошо». «Хорошо» надо было говорить, ибо если бы я сказал, что балет не хорош, то никто бы не пошел в театр и был бы крах. Я не люблю крахов, а поэтому говорил «хорошо». Я сказал Отто Кану, что мне хорошо и я доволен. Он мне говорил комплименты, ибо видел, как публика радуется. Я поставил этот балет смешным, ибо я чувствовал войну. Война всем надоела, а поэтому надо было веселить. Я их развеселил. Я показал «Тиля» во всей его красоте. Его красота была простая. Я показал жизнь «Тиля». Жизнь Тиля была простая. Я показал, что он народ немецкий. Журналы были довольны, ибо критика была немецкая. Я позвал перед первым представлением журналистов и объяснил им цель «Тиля». Они были очень рады, ибо могли подготовить критику. Критика была хорошая и подчас очень умная. Я видел себя чертом и Богом. Меня возвеличили до высот Вавилона. Я не любил высот, ибо видел, что это все похвалы. Я видел, что критик понял мой балет. Я чувствовал, что критик хочет меня похвалить. Я не люблю похвал, ибо я не мальчишка. Я видел ошибку, которую подметил критик. Он заметил одно место в музыке, которое я не понял. Он думал, что я не понял. Я очень хорошо понял, но я не хотел себя утомлять, ибо у меня болела нога. То место в музыке было очень трудно для исполнения, а поэтому я его оставил. Критики всегда думают, что они умнее артистов. Они часто злоупотребляют, ибо ругают артиста за его исполнение. Артист беден, а поэтому дрожит перед критиком. Ему больно и обидно. Он плачет в душе. Я знаю одного пристрастного критика-художника, который не любил артистов, не кланяющихся ему. Его зовут Александр Бенуа. Александр Бенуа человек очень умный и чувствует живопись. Я читал его критику под названием «Художественные письма». Эти критики были пристрастны. Он всегда нападал на Головина Александра, который был художником в Императорских театрах в Петербурге. Я понял, что Бенуа хотел его выжить, ибо ему хотелось попасть туда. Он послал эту критику в газету «Речь». Эта газета была под дирекцией Набокова. Набоков был человек умный и сумел обставить этот журнал. Он приглашал Философова и писал всегда ругань на «Новое Время». «Новое Время» имело своих подписчиков, а «Речь» хотела их отбить. «Речь» была глупа, ибо в ней ничего не было. Я понял газету, будучи мальчиком. Я не любил газет, ибо понял их глупости. Они писали вещи всем известные. Они заполняли страницы, ибо их надо было заполнить. Я не боялся критики, будучи мальчиком, а поэтому не кланялся. Я кланялся одному критику, которого называли Валерианом Светловым.

Этот критик писал критику на танец. Он жил с танцовщицей Шоллар[24] и от нее набирался всяких выражений. Он писал выражения, которые обставлял в красивые фразы. Были и другие критики, но у них не было острого языка. У Светлова язык был наготове. Он варил свою критику, а поэтому писал хорошо. Люди думали, что человек, хорошо пишущий, понимает танец. Я понимал хорошо танец, ибо его танцевал. Светлов никогда в своей жизни не танцевал тех балетов, на которые писал критику. Светлов человек белый. Его называли попугаем, ибо у него голова была как у попугая. Николай Легат его не любил и поэтому его рисовал в карикатуре попугаем. Я скажу, что он есть попугай не потому, что у него голова попугая, а потому что все, что он пишет, есть попугайство. Попугайством я называю тех критиков, которые повторяют вещи уже всем известные. Светлов был попугай в шелку, ибо у него были деньги. Он дарил Шоллар вещи хорошие и дорогие. Он ее любил иначе, чем молодой и сильный мужчина. Ему было под 60 лет. Он себя напомаживал и накрашивал. Его женщины любили, ибо он писал критику востро. Его все боялись. Ему все танцовщицы «давали», ибо его боялись. Он любил пошалить, но не делать. Он любил шалить, как мальчик. Он был мальчик-с-пальчик, ибо был хил. Ему было хорошо. Он был всегда доволен. У него было спокойное выражение лица. Его лицо походило на маску. Я видел такие маски. Эти маски сделаны из воска. Я думаю, что он нарочно не улыбался, ибо боялся морщин. У него были вырезки из старых журналов о балете. Он писал об одном и том же, но немного изменяя стиль. Его критики были смерть, ибо ничего нового не говорили. Его речи пахли духами и помадой. Он меня стал ругать по прихоти. Он не знал, что от его критики мне было тошно. Я боялся его, но я не любил его. Я понимал, что его критику читают, а поэтому мне было неприятно, ибо я боялся, что меня заставят танцевать в кордебалете. Кордебалетом называется масса людей, ничего не знающих. Я знаю много артистов, которые знали хорошо танцы, ибо изучали, но их за неимением протекции или по случайности ставили в кордебалет. Кордебалет был хорош, ибо