Жорес Трофимов - Илья Николаевич Ульянов

Нравы в гимназии не отличались мягкостью и деликатностью, дисциплина была строжайшей. Даже самовольные посещения театра и вечерние прогулки в городском саду расценивались как серьезные проступки. Уезжая на каникулы, воспитанники получали в канцелярии гимназии отпускной билет. Возвращаясь, они сдавали этот документ с отметкой полиции о поведении и справку священника о выполнении религиозных обрядов.

«Для Саши гимназия была бурсой, — вспоминала Анна Ильинична, — с грустью и возмущением рассказывал он мне о некоторых грубых проделках товарищей, о солдатском грубом и часто несправедливом отношении учителей». За все «время прохождения курса он не видел в гимназии ничего положительного, а смотрел на нее только как на необходимый мост в университет».

Гимназия считалась одной из худших в Поволжье. Преподаватели древних языков не были в достаточной степени квалифицированными. Словесность также преподавалась кое-как. Начало ученья Володи совпало с назначением в Симбирскую гимназию нового директора — Керенского, сменившего ханжу и казнокрада Вишневского. Новый директор взялся за дело круто, он решил во что бы то ни стало «подтянуть» учебное заведение. Было приглашено несколько новых преподавателей — выпускников Казанского университета. Но почти все педагоги, как старые, так и новые, по сути были чиновниками, они дорожили службой и старательно выполняли официальные циркуляры и требования в надежде на чины, ордена, звания. Напичкать учеников разными сведениями — вот чего почти все они за редким исключением добивались главным образом. И уж меньше всего их интересовали внутренний мир воспитанников, их надежды и чаяния. «Оригинальность мальчика, — вспоминал один из выпускников, — считалась чем-то предосудительным, сильная любознательность — неуважением к старшему. Учителя, сами люди бесправные, были орудием проведения в школе принципа, что высшая добродетель — послушание».

Добиваясь внешнего благонравия и дисциплинированности, Федор Михайлович Керенский пунктуально внедрял в жизнь все официальные требования и установления. И во многом его вина в том, что атмосфера в гимназии была скучной и мертвящей. Вся система обучения и воспитания была направлена на то, чтобы не развивать, а подавлять личность, не научить думать, анализировать, размышлять, а развить способности к запоминанию.

Гимназисты не любили свое учебное заведение. Многие из них после выпуска вспоминали о нем далеко не благодарно:

В угрюмом застенке «классической» школыЯ помню вас всех, как сейчас,Бездушных, как все вы, наук протоколыНасильно внедрявшие в нас…От ваших уроков, от вашей системыТупели и гасли умы…О, как глубоко ненавидели все мы,О, как презирали вас мы…

Эти строки принадлежат поэту Аполлону Коринфскому, сидевшему в младших классах за одной партой с Владимиром Ульяновым.

В первом же классе осталось на второй год семеро соучеников Володи. А он не только сразу втянулся в занятия, но при переводе во второй класс получил первую награду — похвальный лист и книгу. Этот успех очень обрадовал родителей.

Илья Николаевич, несмотря на частые отлучки из дома, на загруженность делами, постоянно интересовался ученьем детей, помогал им, объяснял непонятное, советовал, что читать, показывал разные приборы и модели, водил на экскурсии в физические кабинеты учебных заведений Симбирска. И дома он был внимательным, доброжелательным, но требовательным педагогом. Не любивший поучений, назидательных бесед, он не жалел времени на объяснения. Анне растолковывал трудно написанный учебник грамматики и терпеливо просматривал в планах или готовом виде все ее сочинения. Вместе с Александром он начал изучать основы греческого языка, который в его время еще не преподавался в гимназиях. Владимир тоже с первых дней учения почувствовал помощь и поддержку отца; привык ежедневно сообщать родителям о своих школьных делах.

«Возвращаясь из гимназии, Володя рассказывал отцу о том, что было на уроках и как он отвечал. Так как обычно повторялось одно и то же — удачные ответы, хорошие отметки, то иногда Володя просто, быстро шагая мимо кабинета отца по проходной комнате, через которую шла его дорога к себе, наверх, скороговоркой на ходу рапортовал: „Из греческого — пять, из немецкого — пять“.

Так ясна у меня перед глазами эта сцена: я сижу в кабинете отца и ловлю довольную улыбку, которой обмениваются отец с матерью, следя за коренастой фигуркой в гимназической шинели, с торчащими из-под форменной фуражки волосами, проворно мелькающей мимо двери», — вспоминала Анна Ильинична.

Илья Николаевич был для детей образцом. «И все в нем: его речь, сама его личность, проникнутая верой в силу знания и добра в людях, действовала, несомненно, развивающим и гуманизирующим образом и на детские души, и мы рано научились признавать необходимость и важность знания». Это тоже свидетельство Анны Ильиничны.

Ребята тянулись к знаниям. И не потому, что их принуждали учиться или запугивали неприглядным будущим, если они не получат гимназических аттестатов. Каждодневный пример родителей, верящих в силу знания, — вот что влекло их к книге, к географическим картам, к словарям. Они учились в гимназиях, но главную школу проходили дома.

Илья Николаевич досконально знал дурные стороны гимназической жизни. И осторожно, ненавязчиво пытался помочь детям противостоять ее отрицательному влиянию. Он понимал, что воспитывают не нравоучения и не страх наказания, а прежде всего личный пример наставника, образ его жизни. Чтение, шахматы, музыка — вот чем заполнялся досуг отца в те дни, когда он не бывал в разъездах. Дети, слушая его частые рассказы о том, что он видел в поездках, невольно воспринимали его суждения о жизни. Увлеченность отца своим делом, глубокая внутренняя ответственность за него заставляли детей так же добросовестно относиться к учению, к домашним обязанностям.

Университетом нравственного воспитания, становления личности для детей была в первую очередь семья.

Здесь жили разумно, возвышенно, ясно, а главное — так искренне, что эта жизнь старших без всяких понуканий и упреков становилась для младших единственно возможной и единственно желанной. Отец предан делу, работа для него — высший долг, который он исполняет без жалоб и стенаний. Мать абсолютно равнодушна к тому, что называлось тогда светской жизнью. Друзей немного, но это друзья настоящие. В доме ценится умная книга, привечается шутка, остроумный экспромт. Здесь умеют работать, умеют и отдыхать, веселиться. Дети не слышат жалоб взрослых на собственные неудачи, зато родители озабочены неустроенностью других и всегда готовы прийти на помощь каждому, кто в этом нуждается. Влечение к чинам, к накопительству, к роскоши всем чуждо. Высшим достоинством почитаются трудолюбие, ум, порядочность; награды, будь то медали детей за успехи в ученье или ордена отца, воспринимаются только как традиционное поощрение стараний.