Наталья Баранова-Шестова - Жизнь Льва Шестова. Том 2

Вы видите, я все занимаюсь индусами. Чем больше я в них углубляюсь, тем больше они меня затягивают. Обыкновенно в них видят только «метафизику», а они ведь главным образом думают о том, чтобы найти решение, спасение! Какое стремление к свободе!» (Фондан, 28.05.1938, стр.157).

Он готовит чай. Мы говорим о политических событиях. В последнее время почти все наши беседы велись о повседневной трагедии Европы. Мы продолжаем болтать об ужасающем содержании газет…

«[Блаженный Августин] не хочет признать, что наш Бог… нам не помогает. Нитше это знал и, видя жестокость природы, не ограничился признанием этого, но начал эту жестокость воспевать. Зачем ее воспевать? Иере-

мия тоже знал, что Бог нам не помогает, и евреи это отлично знали: история Маккавеев и т. д. Иеремия даже сказал: "Будь проклят день, когда я родился!" И, несмотря на очевидность, он жалуется Богу, просит у него помощи. Он думает, что Бог может… Я тоже не мог одолеть этой трудности: я мог только бороться…»

Он очень устал. Последнюю ночь он спал только час, а в предыдущую еще меньше. (Фондан, 10.07.1938, стр. 160, 161).

В июле Шестова навестил Шлецер. «Я уходил, однако, с смутной тревогой, — пишет Шлецер, — он показался мне еще более похудевшим, физически ослабевшим до истощения; но ум его был по-прежнему так остр, напряжение душевных сил так сильно, столь страстно звучала его речь, когда беседа касалась излюбленных им тем, что не верилось в близкую опасность… не давая себе отчета, что опасность таилась именно в этом внутреннем пламени, сжигавшем его немощное тело. (Шлецер. Памяти J1.И.Шестова. — «Последние Новости», 13.01.1939).

*

Как всегда, вероятно, 16 июля, Шестов поехал в Шатель- Гюйон. Написать статью о Гуссерле перед отъездом ему не удалось. В Шатель ему пересылают открыткуиз Тель- Авива от Е.Шора:

Сердечно благодарю Вас за открытку и за книгу*, которую я на днях получил. Книга необычайно хороша. Вместе с «На весах Иова» это одна из самых значительных философских работ последних 100 лет. Лишь только я ее проработаю, сейчас же напишу в Entscheidungи в различной прессе. Кроме того, я буду читать о ней доклады в Тель- Авиве и в стране. Я уверен, что она найдет здесь резонанс. В Syntheseя послал статью «Трагедия немецкого творчества». Затем предполагаю послать статью о Нитше, после этого — о Бердяеве и о Вас. (17.07.1938).

* Немецкое или французское издание книги «Афины и Иерусалим».

Много лет спустя, в 1966 г., Шор опубликовал на иврите в газете «Давар» статью о Шестове по случаю столетия со дня его рождения.

Из Шателя Шестов пишет Володе:

Поздравляю тебя с днем Ангела и с днем рождения и желаю тебе на ближайшие годы всяческих успехов. Прежде всего здоровья, силы, бодрости — а затем и удач: чтоб не пришлось снова ехать в Персию — достаточно ты уже наездился туда, и чтоб в этом году тебе защитить и summacumlaudeтвою диссертацию. И чтоб, заодно тоже, и у Наташи все было благополучно и все налаживалось, так чтоб жизнь твоя протекала спокойно и счастливо. (26.07.1938).

В скором времени Фондан посылает Шестову в Шатель номер «Ревю Филозофик» за июль/авг. со своей статьей «Лев Шестов и борьба против самоочевидностей». Шестов шлет ему два письма:

Наоборот, дорогой друг, ваша работа только выиграла от того, что вы решили, как вы выражаетесь, тормозить вашу склонность к литературе. Пользуюсь случаем повторить вам еще раз мое литературное завещание: возьми красноречие и сверни ему шею. Широкая публика, может быть, предпочла бы сохранить красноречие. Но разве она судит безупречно? Ваша статья вам очень удалась — и это не только мое мнение, но и мнение моей сестры и Ловцкого. (Фондан, 31.07.1938, стр.161, 162).

Моя жена тоже прочитала вашу статью и, как и мои сестра и зять, ею очень довольна. Она говорит, что у вас исключительный дар ясно излагать самые трудные идеи и это доказывает, что вы эти идеи делаете своими. Я был очень поражен, услышав от нее, что в вашей статье никакой литературы и, следовательно, для вас философия — не развлечение, а нечто необходимое для вашей души! Очень тонкое замечание. (Фондан, 31.08.1938, стр.163).

Свои мысли о некоторых статьях, появившихся в полученном номере «Ревю Филозофик», Шестов излагает Лазареву и Шлецеру и сообщает им, что Жан Валь прислал ему свою недавно вышедшую книгу «EtudesKirkegaardiennes»:

Получил номер «Р. Фил.» со статьей Фондана. В нем же любопытная заметка Brehierо моем «Кирк.» Очень «холодная» — до того холодная, что и Киркегарду приходится сжиматься. Да оно иначе и быть, конечно, не могло. Для Brehierвся «экзистенциальная философия» — пустая выдумка. И того он не понимает, что философия есть «Kampf», а не «Besinnung», как не постигнет и Жан Валь, который прислал мне свою книгу о Киркегарде с надписью, что в моей книге об Афинах и Иерусалиме, он ни Афин, ни Иерусалима не нашел. И когда в Вашем письме я читаю, что «вопросы» экзистенциальной философии вновь подняли свои голоса, я вижу в том только признак того, что для Вас философия есть «единое на потребу». (Лазареву, 7.08.1938).

Новостей особенных нет. Валь прислал мне вдруг свою книгу о Киркегарде с надписью, что прочел мои «Афины и Иерусалим» и не нашел там ни Афин, ни Иерусалима. Беспалова прислала свою с надписью, что (хотя она ничего из того, что мною сказано, и не услышала, по моему мнению) она считает себя моей ученицей, многому у меня научилась и потому посвятила мне книгу. Пришел тоже номер «Ревю Филозофик» со статьей Фондана. Статья — Леви-Брюль был прав — ему очень удалась. В том же номере «Р.Ф.» есть заметка Brehierо моем Киркегарде — в которой ни слова о моей книге, как таковой, а в конце замечание об участи Киркегарда. Вот и все. Очень интересно, что Вы написали — но, вероятно, Ваша статья еще не скоро увидит свет.

Если после каникул буду чувствовать силы — попытаюсь написать о Гуссерле. Чем больше думаю о нем, тем

больше хотелось бы написать. (Шлецеру, 10.08.1938).

*

В Булонь Шестов вернулся несколько раньше обыкновенного (9 сентября), так как погода в Шателе испортилась. Вернувшись, он начал писать статью о Гуссерле.

Что до меня, — пишет Шестов Шлецеру, — то доктор Боман, тщательно осмотрев меня, в Шателе, нашел, что ничего серьезного нет, просто от времени организм несколько ослабел, износился. Я думаю, что он прав. Самочувствие же теперь несколько лучше — пытаюсь даже писать («Памяти великого философа» о Гуссерле).

В том, что Вы пишете о событиях — конечно, никто, или вряд ли кто, с Вами станет спорить. Вот уже четверть века, как мы переживаем непрерывные ужасы. Но до сих пор все же нам лично удавалось спасаться от страшного и страшное выпадало на долю других. Что творилось и творится в России, где люди отданы во власть Сталиных и Ежовых! Миллионы людей, даже десятки миллионов — среди них несчетное количество детей — гибли и гибнут от голода, холода, расстрелов. То же в Китае. И рядом с нами в Испании, а потом в Германии, в Австрии. Действительно, остается только глядеть и холодеть, как Иван Ильич. Но у самого Толстого рассказ кончается неожиданными словами: вместо смерти был свет. Что они значат? Кто уполномочил Толстого сказать такое? Может быть, это странно, но когда я читаю в газетах о том, что происходит, моя мысль как-то сама собой направляется от ужасов бытия куда-то к иному существованию. Я не могу не думать — может быть потому, что ничего не могу делать — поневоле в стороне стою: и старый, и больной, и чужестранец. Мне всегда казалось, что думать, настоящим образом думать, может лишь тот, кто не делает, ничего не делает, кому нечего делать. И вот, чем больше надвигаются ужасы, тем больше и напряженнее думаешь. И в том кошмаре, который нами овладевает, который идет на нас, парализованных, как во сне, бессилием, иной раз чувствуется что-то совершенно неестественное, противоестественное. Конечно, нельзя не чувствовать ужасов, даже не только тех, которые, может быть, нам предстоят, но и