Имран Касумов - На дальних берегах

Еше утром дозорные подобрали на тропе тяжело раненного незнакомого партизана-венгра. Вспомнив об этом, Ферреро кинулся ко входу в хижину. В узких сенях доктор мыл руки в эмалированном тазу.

- Я хочу поговорить с раненым, которого доставили утром, - сказал Ферреро.

- Поздно, он уже при смерти, - покачал головой доктор. Он снял с гвоздя полотенце и вытер руки.

- Он больше не приходил в себя? - быстро спросил Ферреро.

- Приходил дважды. Поэтому я и собирался идти к вам.

- Что он говорил?

Доктор наклонился к уху командира и вполголоса сообщил:

- Его зовут Шандор Дьердь. Он говорил, что к ним прибыл какой-то отряд, увез на грузовиках всех венгров из их части и расстрелял в глухом ущелье. Сам Дьердь был ранен, отполз в сторону и слышал, что отряд, расстрелявший их, собирается идти дальше...

- Куда дальше?

- В другие части, выполнять приказ о расстреле венгров.

- Чей приказ?

Доктор еще ближе придвинулся к Ферреро:

- Из штаба корпуса, - шепнул он.

Ферреро так сжал доктору руку, что тот тихо охнул от боли.

- Кто слышал об этом? - в упор смотря на доктора, проговорил Ферреро.

- Только я. Раненый с трудом произносил слова. Я больше угадывал их по движению губ...

- И вы забыли его слова! - повелительно и жестко сказал Ферреро.

Он отпустил руку оторопевшего доктора и поспешил обратно к венграм.

Говорил он с ними теперь спокойно, даже ласково.

- Слушайте, ребята, ведь у нас же один враг, одна цель...

Венгры слушали настороженно, недоверчиво.

- И разве не побратала нас кровь, пролитая нами? Тебя, Маркос, - со мной, меня - с Михайло, Михайло - с тобой?

Ферреро замолчал, обвел венгров пытливым взглядом:

- В корпусе, друзья, действует вражеская рука. Та самая, что подослала мне начальника штаба - предателя, а теперь занеслась над нашим братством. Но от вражьей руки ничего другого и не жди. Вместе с вами будем стараться обезвредить ее.

Ферреро подозвал к себе Мехти и Маркоса и, когда они подошли к нему, неожиданно обнял их за плечи:

- А вот тем, что вы поверили, будто можно разбить кровью скрепленное братство Ферреро, Маркоса, Михайло, - этим вы крепко обидели меня!

Венгры заволновались. А командир бригады, простой, суровый, справедливый, стоял перед ними и ждал, что они ответят.

Мехти шагнул к венграм. Ему трудно было говорить, потому что приходилось говорить о себе.

- Вот что, ребята, - сказал он. - Что бы вы подумали обо мне, если бы я, оправившись от раны, которую нанес мне предатель, покинул своих товарищей? Подумали бы, что Михайло - трус, что Михайло смалодушничал.

К Мехти подошел один из венгров, вихрастый молодой парень:

- А ты знаешь, что я однажды один отстреливался от пятидесяти фашистов? И держался до тех пор, пока не покончил со всеми?

- Все знают об этом, - сказал Мехти.

- Вот. И другие наши ребята не отсиживались по землянкам! - запальчиво продолжал венгр.

- И это верно, - согласился Мехти.

Ферреро внимательно слушал их разговор.

- Но что нам остается делать, если в партизанских бригадах расстреливают наших братьев?

- Командир, по-моему, сказал уже, что это враг хочет расстроить наше братство. Наш долг не отступать перед врагом, а разоблачить и сразить его!

Молодой венгр задумался и спросил:

- А как бы ты поступил, если бы вдруг ни с того ни с сего кто-то стал расстреливать русских?

Ферреро выжидательно взглянул на Мехти.

- Во-первых, - ответил Мехти, - я не уверен, что те, кто расстреливают венгров, не расстреливают сейчас и русских. А во-вторых... Вот послушай... Я был еще мальчишкой, когда у нас начали строить первые колхозы. Нелегко было тогда Советской власти. Кулаки поняли, что им крышка, и совсем озверели! Они стреляли в тех, кто решил жить по-новому!.. Но советские люди не испугались, не спасовали перед трудностями: они стали только прозорливей, бдительней и беспощадней и сумели очистить страну от вражьей нечисти. Борьба, борьба до победного конца! До последней капли крови. Только так!..

Слова Мехти прозвучали, как суровая клятва. К нему подошел взволнованный Ферреро; ему, видно, многое хотелось сказать Мехти, но он только молча обнял его.

Маркос Даби, прямо смотря в глаза командиру, сказал:

- Прости нас, командир. Мы погорячились. Прости.

Ферреро улыбнулся.

Послышались глухие голоса:

- Не надо обижаться, командир.

- Тебе верим.

- Не о тебе говорили...

Перекрыв голоса венгров, Ферреро резко скомандовал:

- Ну, раз так... Разобрать оружие!

Мехти подошел к стене, нагнулся, взял из пирамиды карабин и подал его Маркосу.

- Возьми, - мягко сказал он.

Маркос решительно протянул руку и, взяв карабин, поцеловал его ложе.

Венгры пришли в движение. Мехти начал разбирать пирамиду, вручая каждому из венгров его оружие, патронташ, сумку. Движения его были быстры, легки, веселы.

- Вот так, - удовлетворенно крякнул Ферреро. - И чтобы я видел это в последний раз!

Когда он вернулся в палатку, Сергей Николаевич все еще сидел над листами бумаги.

Ферреро уперся руками в стол и нагнулся к полковнику.

- В соседних частях расстреляли венгров, - почти шепотом сказал он.

Полковник невольно подался вперед:

- Кто расстрелял?

- Указания исходили из штаба корпуса. Завелась там, видно, какая-то нечисть. Мы воюем, а они...

Полковник сидел неподвижно; не слышно было даже его дыхания.

После долгого раздумья он сказал:

- Надо выяснить, чьих рук это дело!

- А как?

- М-да... - Полковник поднялся с места. - Ну что ж, будем воевать дальше. А выяснить - все же выясним...

Тяжелой, недоброй была весть, что принес под конец своей жизни венгерский юноша по имени Шандор Дьердь... Однако новых подтверждений этой вести, к счастью, не было. Вскоре радисты приняли из штаба по рации приказ произвести налет на дальнюю железнодорожную ветку. Потом последовало требование передать обычные сведения о потерях и наличии боеприпасов.

Ничего особенно тревожного эфир не приносил, а связи с другими частями не существовало: бригада уже долгое время действовала изолированно и самостоятельно.

На долю Мехти часто выпадали теперь минуты отдыха, и он начал работать над эскизами к картине.

Для работы он выбрал укромный уголок на краю утеса, с которого хорошо были видны и поляна со светлеющими на ней палатками и убегающие в лесную чащобу тропы. Он приходил сюда обычно утром, садился на камень, делал в альбоме быстрые зарисовки, в сердцах перечеркивал их, снова брался за карандаш или уголь, а потом откладывал в сторону и думал, думал...

Детали картины вырисовывались еще смутно. То Мехти представлялась весна: тает снег, рыхлые облака скользят в небе; то осень - золотая, прозрачная; то лето - с холста должно повеять солнечным теплом, запахом полевых цветов... По-разному виделся ему и солдат. Вот он идет прямо на зрителя, усталый, счастливый, с вещевым мешком через плечо... Вот присел отдохнуть на пенек. Вот лежит в высокой траве, бросив возле себя мешок, закинув за голову руки... А неподалеку - искореженный вражеский танк... В одном из вариантов - девушки в ярких, цветастых платьях выносили солдату воду.