Софья Аверичева - Дневник разведчицы

Тося Мишуто, прислонясь к стене землянки, тихо, беззвучно смеется. Лицо ее светится. Собирая в косы свои длинные густые волосы, она произносит певучим голосом: «Ты права, Тома. Мне кажется, что любить в жизни можно один-единственный раз, а здесь, на фронте, к сожалению, на любовь смотрят легко».

24-е апреля.

Днем и ночью мы наблюдаем за противником, высматриваем «языка». Мы — это группа бесшумной блокировки дзотов. Остальные автоматчики несут службу по охране командирского пункта и штаба полка. Плоховато у нас сейчас с питанием. Вот уже несколько дней наш Никифоров варит болтушку из муки.

В роте несколько случаев заболевания куриной слепотой. Ужасно неприятная вещь! Днем зрение нормальное, а в сумерки, ночью, человек ничего не видит. Особенно плохо со зрением у автоматчика Ищенко. Он боялся, что его отчислят из роты и поэтому долго скрывал свою беду. Ночью шел за нами, ориентируясь по слуху. А сегодня он отстал от нас и чуть не заблудился. Хорошо, что мы вовремя обнаружили его исчезновение и вернулись. Я повела его за палочку.

25-е апреля.

Только что вернулись с боевого задания: разведка боем. Как только стемнело, под командованием лейтенанта Бориса Анистратова вышли на исходный рубеж. Наша артиллерия обработала передний край противника, и мы ворвались в траншеи боевого охранения. Немцы с боем отошли по ходам сообщения в основную линию обороны. Мы захватили пулемет, две винтовки и немецкие газеты. В землянке нашли солдатский мундир, в карманах фотокарточки, блокнот с какими-то записями.

А нам приказано во что бы то ни стало взять пленного. Это боевая задача всех разведподразделений дивизии.

На коротком партийном собрании все были единодушны: выполним боевую задачу. Говорили о том, что необходимо хорошенько подготовиться перед операцией, провести тренаж.

Сейчас снова идем в наблюдение. Командование решило повторить поиск в районе Сидибо-Никольска.

30-е апреля.

Чудесная апрельская ночь. Лунная и теплая. Старший сержант Макурин, сержант Михаил Плюшкин и я патрулируем по гарнизону. Мы шагаем вдоль оврага. А там, внизу, спят наши боевые друзья.

Сегодня вся рота в сборе. Накануне Первого мая мы идем на блокировку дзота под командованием комвзвода лейтенанта Анистратова. Удивительный он человек. Со всеми добрый, общительный, а со мною грубоват. Бойцы уважают этого хмурого человека. Впрочем, когда лейтенант остается наедине с бойцами, он всех заражает весельем, но стоит мне появиться во взводе, он резко обрывает рассказ и замолкает.

Иногда странно складываются взаимоотношения между людьми. Наверное, Анистратов и сам не знает, за что меня невзлюбил. Будет случай, непременно спрошу его об этом, может быть, даже при всех. Нельзя же жить вместе, идти в бой рядом и быть чужими. А вообще в роте дышится хорошо. Чем больше узнаю однополчан, тем сильнее к ним привязываюсь.

Неожиданно Макурин спрашивает меня: «Если ранят, не оставишь меня в беде? — и, получив утвердительный ответ, напоминает — Индивидуальный пакет у меня в правом кармане гимнастерки, а большой пакет в брюках». Смешной! А что если меня первую стукнет! Впрочем, мне этого не кажется. У меня всегда такое ощущение, будто я в броне — ничего со мной не случится.

Три часа патрулирования прошли незаметно. Как только добралась до своего топчана, мгновенно заснула. Во сне вижу: летят черные самолеты со свастикой. Все бегут в укрытие, а я не могу подняться. Невероятная тяжесть придавила ноги, не могу двинуться. А самолеты над головой, моторов не слышно, вокруг тихо, темно, глухо. Ни единой живой души. Я пытаюсь крикнуть — не могу. Проснулась; на моих ногах лежит автомат. Ноги отекли, занемели.

Протянулись в землянку через окошко и открытые двери солнечные лучи. Они заполнили всю землянку, играют на лицах спящих бойцов. Вечером — задание, а до вечера — много дел. Ведь завтра праздник, который я очень люблю, праздник весны!

С радостью, с какой-то легкостью на душе выбегаю на воздух. Солнце поднялось высоко. Весенние лучи играют, переливаются в капельках росы. Несколько физических упражнений. Холодная ключевая вода.

Пока автоматчики завтракают, я успеваю произвести в землянке капитальную уборку. Перевернула все вверх дном, выскребла всю грязь. Макурин выбил пыль из плащ-палаток и одежды. Мубарак Ахмедвалиев, наш ротный сапер, и самый маленький, худенький автоматчик Тошев принесли свежей соломы. Они же добыли где-то груду белых камней и осколки красного кирпича. И мы выложили около землянки: «Да здравствует 1-е Мая!» и «Смерть немецким оккупантам!»

Ребята привели в порядок оружие, очистили территорию от мусора, а я в это время перестирала всем подворотнички, носовые платки, полотенца и все это хозяйство живописно развесила на веревке.

Приподнятое настроение не только у меня, у всей роты. Младший сержант, наш усач, украинец Захар Бугаев, обычно грустный и молчаливый, сегодня удивил всех. С утра он что-то долго писал. Мы знаем, что у Бугаева семья на оккупированной территории, писем ему писать некому. Когда Хакимов, Ложко и я начали делать первомайский «боевой листок», к нам подошел Бугаев и, смущаясь, протянул исписанный листок бумаги. «Вот тут я песню сложил», — сказал он, и мы прочли:

Дождемся мы Первого Мая,Сады и деревья цветуть,И жены и дети с приветомДо ридного дому нас ждуть.Покончим с фашистским злыднем,Пойдэмо скорее домой!..

Так начиналось стихотворение.

— Ни складухи, ни ладухи, — улыбнулся парторг, — зато от сердца… Тут же решаем: стихи Бугаева войдут в «боевой листок».

В это время вернулся из штаба полка капитан Печенежский. Расставив ноги, сдвинув свою серую папаху на затылок, он многозначительно произнес:

— Товарищ Бугаев Захар Иванович! Срочно к ПНШ по учету капитану Агафонову!

— Что это вдруг я там понадобился? — удивляется младший сержант.

— Твой орден Красного Знамени прислали из штаба армии за поимку немецкого лейтенанта. Понятно? — довольно улыбается капитан Печенежский.

Бугаев быстро берет автомат и, одернув гимнастерку, уходит молодой, легкой походкой.

После бани, после обеда автоматчики отдыхают. А рядом, на скамейках — гимнастерки. Сияют белые подворотнички. Я выхожу из землянки и вижу: по оврагу возвращается Бугаев, грустный, расстроенный.

— Что с вами, товарищ Бугаев? — спрашиваю я. — Получили орден? — Захар Иванович медленно опускается на ящик, вытирает пот со лба.

— Нет, не получил, тилько побачил. Завтра вручат на первомайском митинге…