Сергей Голукович - Поперечное плавание

За всеми этими работами с любопытством наблюдали собравшиеся на берегу пожилые и старые местные станичники. Около них крутились вездесущие ребятишки. Станичники в потертых казачьих бекешах и черных барашковых папахах казались похожими друг на друга. Выделялся только один в стеганом темном ватнике, подпоясанном кожаным ремнем. На нем были грубошерстные синие брюки, аккуратно заправленные в хорошо смазанные яловые сапоги.

Сдвинув кустистые брови, он сначала хмурился, наблюдая, как вывертываются бочки из-под жердей, и даже порывался что-то посоветовать водолазу. Потом его пристальное внимание привлекла сборка парома на понтонах и поднявшаяся на нем стрела копра.

Человек в ватнике направился к стоявшим у моста командирам. Разглядев две шпалы в петлицах Корнева, смело обратился:

— Товарищ майор, рядовой запаса Самбуров Иван Михайлович. Разрешите задать вопрос?

— Пожалуйста.

— Речной технический участок, в котором я работал водолазом, эвакуировался под Сталинград. Я остался со списанным, но еще годным водолазным снаряжением. В военкомате сказали, что пока моя специальность не требуется, а сами позавчера тоже эвакуировались. Может, возьмете меня к себе в часть?

Корневу понравился открытый и уверенный взгляд темно-серых глаз станичника, его волевое, в паутинке едва заметных мелких морщинок загорелое лицо, уверенный голос. По всему было видно, что Самбуров знает себе цену. Немного подумав, комбат решил зачислить его в списки батальона.

Самбуров попросил выделить людей и машину для доставки оставшегося у него водолазного снаряжения. Через полчаса, когда его привезли, оказалось, что шланги, костюм, скафандр и все остальные принадлежности вполне еще пригодны к работе. Только воздушная помпа требовала весьма серьезного ремонта. В мастерских батальона вскоре нашлись умельцы, которые взялись привести ее в рабочее состояние.

23 ноября Ростов был освобожден, но радостная весть об этом для Корнева была омрачена приехавшим из штаба фронта следователем. Он дотошно вникал в подробности отъезда из батальона комиссара Сорочана. Все это сопоставлял с направлениями и датами прорыва вражеских колонн. Присутствующего при этом Тарабрина спросил:

— Мог Сорочан добровольно сдаться в плен? Ведь он родился в Румынии.

Тарабрин уверенно ответил:

— Нет, Это невозможно. Да и родом он не из Румынии, а из Бессарабии. — Пододвинул к себе лист бумаги. — Свои соображения я изложу письменно.

Некоторое время спустя в папку следователя легли две страницы, исписанные крупным твердым почерком. В них были и такие строки:

«…В 1939 году при расследовании обстоятельств нелегального перехода государственной границы Марком Тимофеевичем Сорочаном следственными органами пограничного округа было установлено, что он в течение длительного времени скрывался как коммунист-подпольщик. На его след напали агенты сигуранцу, и ему пришлось бежать из Румынии. Факт его подпольной работы был проверен по соответствующим каналам.

…Одновременно установили, что, еще юношей, он в сентябре 1924 года участвовал вместе с отцом в Татар-Бунарском восстании на юге Бессарабии. В течение двенадцати дней шли ожесточенные бои. Молдаване самоотверженно боролись за воссоединение Бессарабии с Советской Россией. Но королевскими войсками восстание было беспощадно подавлено. Отец Марка Сорочана погиб, а Марку удалось скрыться. С тех пор он активно включился в подпольную работу коммунистических организаций в Румынии и Бессарабии.

…Все эти данные мне лично известны, как сотруднику, работавшему в те годы в следственном отделе Южного пограничного округа. Документы должны сохраниться в архиве.

…Предположение о добровольном переходе к врагу батальонного комиссара Сорочана М. Т. считаю несостоятельным…»

Выпал снег, пришла зима. Понтоны на реках стали не нужны: войска начали использовать ледяные переправы. Первую военную зиму батальон встретил, разделившись на две части. Одна во главе с майором Копачовцем обосновалась в наполовину опустевшей усадьбе МТС, другая рассредоточилась по Северскому Донцу, усиливая и обслуживая несколько ледяных переправ на фронтовых дорогах.

В один из дней в начале декабря Корнев поздно вечером, после объезда участка переправ, вернулся в свой штаб. В жарко натопленном помещении увидел дремлющего незнакомого командира. Тот сидел в углу, привалившись к стенке, и сладко посапывал. Снимая полушубок, комбат не торопился узнать, что за гость пожаловал к ним, только спросил:

— Ужином угостили? — И показал в его сторону.

— Нет, — ответил Сивов. — Отказался. Сказал, что сначала дождется вас и предъявит свое предписание.

Гость тем временем, сладко всхрапнув, повернулся к стене другим боком. Свет от еле заметно помигивающей электролампы осветил его лицо в глубоких морщинах у щек и на подбородке. Это лицо показалось Корневу очень знакомым, хотя он и был уверен, что никогда с этим человеком не встречался. Разглядев брови, собравшиеся густыми кустиками у переносицы, вдруг вспомнил страницу армейской газеты, на которой был помещен портрет похожего командира, а под ним — заметка о смелом рейде танка Т-34 по тылам врага с батальонным комиссаром во главе экипажа. Фамилия комиссара тогда не запомнилась, но зато теперь пришла уверенность в том, что в углу дремлет именно тот, чей портрет видел в газете.

Приехавший, почувствовав пристальный взгляд Корнева, проснулся, торопливо встал и протянул руку:

— Комбат? Будем знакомы, Фирсов Матвей, а по батюшке Игнатьевич. Назначен в батальон комиссаром. — Он не спеша расстегнул туго набитую полевую сумку и достал предписание о назначении.

Корнев подал в ответ руку, назвал себя, внимательно посмотрел в глаза нового комиссара и подумал: «Как-то мы с тобой сработаемся?»

Батальонный комиссар, орудуя в основном правой рукой, стал снимать шинель, поморщился.

— Помоги! Рука после ранения еще побаливает.

Сивов, опередив комбата, помог комиссару снять шинель и, поглядывая то на одного, то на другого, спросил:

— Ужин сюда принести?

— Распорядись! — ответил Корнев. — И умыться дайте.

Комбат с новым комиссаром сели за стол. Корнев налил по сто граммов водки.

— Поехали! — И, в два глотка опорожнив свою стопку, принялся за ужин.

Матвей Игнатьевич, предварительно крякнув и понюхав свою порцию, выпил ее одним духом. Посмотрел на бутылку и, не спрашивая согласия комбата, налил себе, потянулся к стопке Корнева. Но тот положил руку на нее:

— Больше фронтовой нормы не пью.