Михаил Одинцов - Преодоление

Иван натужно крякнул, как будто на него накатили телегу с поклажей, как-то наискось покачал головой и вновь повторил не раз уже думанное: "Вот какая она, война, с изнанки. Призвали таких, как Крекшин, и мужиков, коим под пятьдесят. А серединочка, что между ними, ой как поредела: меньшинство у станка, а большинство ― по госпиталям мыкается да в могилах вечным сном спит… Теперь и этот подлесок рубить… На заводах еще мужик задержался, а в деревнях, которая нехоту дает? Кем Русь подыматься начнет?…"

Сохатый вышел из палатки и застегнул вход на крючок, закрывал старательно, как будто уходил надолго. Выпрямившись, оглядел по-осеннему желто-зеленое летное поле: узкая полоса земли среди дозревающей кукурузы. С двух сторон ― ряды деревьев, начинающих сбрасывать листья, под ними вперемежку с домами самолеты. Все это очень приближенно могло быть названо аэродромом. И все же Иван смотрел на настоящую боевую позицию штурмового полка ― первый аэродром не на своей родной, советской земле, оставшейся за их солдатскими спинами. Подняв взгляд выше деревьев, он изучающе окинул вкруговую небо ― солнце уже скатилось с его самой верхней точки и начало отсвечивать вечерней медью, отчего и само небо, и громоздящиеся на юге облака, и воздух стали пропитываться красноватыми оттенками, заполняться дымкой.

Через минуту Иван Сохатый входил на КП полка ― в сдвоенную стандартную армейскую палатку, а в голове продолжал звучать на разные лады вопрос: "Что случилось? Время-то уже позднее для полетов".

― Товарищ подполковник, прибыл!

― Хорошо. Иди сюда.

Сохатый подошел к столу, за которым сидели Ченцов и Зенин заместитель по политической части. Иван бросил быстрый взгляд на крупномасштабную карту, лежавшую перед ними. Обстановка показалась знакомой, тревожных изменений в ней, кажется, не было.

Командир полка, перехватив его взгляд, усмехнулся.

― Не туда, Сохатый, смотришь, вот сюда гляди, ― и ткнул острием карандаша. ― Эта железнодорожная станция питает фашистские войска, противостоящие нашим частям на северном и северо-западном участках Сандомирского плацдарма. Днем туда посылались бомбардировщики и штурмовики из другой дивизии, но задачу они как надо не решили. Напоролись на сильнейший зенитный огонь и на барражирующих там истребителей. Мы понесли потери, а станция работает. По докладу воздушной разведки, которой тоже попало, на станции сейчас много эшелонов. По ним надо немедленно ударить.

― Командир, ночь уже наступает… Но если надо, я готов.

― Не в тебе одном дело. Приказали послать эскадрилью. Ты поведешь. Белено удар нанести через пятнадцать ― двадцать минут после захода солнца, и этим достичь наибольшей внезапности, следовательно, и наименьшего сопротивления. Думаю, что в такое время вражеских истребителей вы не встретите и зенитчики могут оказаться на ужине. Какие вопросы?

― Ночью ни я, ни летчики не летали. Приказать им делать то, чего они не умеют, чему не обучены, наверное, невозможно. Я ― пожалуйста, полечу. Как-нибудь выкручусь.

― Кончай разговор. Обещался приехать проводить сам командир дивизии. Строй полк и набирай восемь экипажей добровольцев. Если желающих будет больше, выберешь которые поопытней. Иди займись делом! Я генерала подожду и посижу у телефонов. Вдруг начальники передумают.

― Понял, командир!… Дежурный, звоните в эскадрильи: командиров с летчиками ― бегом на КП! Инженера полка, инженеров эскадрилий ― тоже. Чем быстрее, тем лучше. Да, командира батальона обеспечения еще вызовите: пусть по тревоге на девятку самолетов доставит стокилограммовые фугаски пополам с зажигательными по шесть штук на машину и готовит костры для обеспечения посадки.

Молчавший до этого Зенин решил вмешаться:

― Иван Анисимович, хочешь совет от политработника?

― Владимир Николаевич, от доброго совета я никогда не отказывался. Давай!

― Добровольцы ― это похвально. Но попытайся взять в основном летчиков из бывшей своей эскадрильи. Они тебя хорошо знают, доверяют и понимают с полуслова. Если одного подразделения, я имею в виду людей опытных, партийных, не хватит ― добавь звено из другой эскадрильи. И еще!… Мы с командиром не пойдем на построение. Одному тебе будет удобней разговаривать, а летчикам решать.

― Пусть по-вашему будет.

От нахлынувших противоречивых мыслей и чувств майор не мог сразу сосредоточиться на предстоящем полете. Внимание металось между самолетами и аэродромом, ночью и летчиками, обеспокоенностью за себя и за экипажи… Он понял, что ему потребуется какое-то время, чтобы привести себя в более или менее уравновешенное состояние, так необходимое ему сейчас, буквально через несколько минут, когда нужно будет предлагать летчикам полет, испытывать их волю.

Как будто просто спросить: "Кто полетит?" А что должен будет передумать в те минуты каждый пилот, чтобы суметь сказать перед всем полком "да" или "нет".

Сделать выбор, наперед зная, что после "да" перед ним сразу появятся два врага ― фашисты и ночь, о полете в которой он не имеет ни малейшего представления. Но и "нет" тоже не легче… Оно может оказаться для честного человека страшнее смерти, ибо столкнет его с собственным стыдом и возможным презрением товарищей. И никому из сказавших "нет" не простят потом погибших вернувшиеся из этого полета люди… Как только он, Сохатый, скажет: "Кто полетит?", в каждом офицере и солдате, стоящем в строю, в непримиримой схватке сшибутся мысли о жизни и смерти. И никто сразу не сможет себе ответить, что в нем победит.

Видимо, не случайно подполковник и замполит не идут сами к летному составу. Сознают, что им не очень-то ловко спрашивать, кто полетит. Сами остаются на земле…

― Товарищ командир, пока летчики собираются, разрешите я пойду готовиться.

― Занимайся, если хочешь, здесь. Мешать и тут тебе никто не будет.

― Лучше пойду, хочу один посидеть… Дежурный, когда соберутся, скажите!

Сохатый перешел в соседнее помещение, в котором обычно уточнялись задачи на вылет. В пустой палатке голые столы и скамейки только обострили у него ощущение надвигающейся опасности, с которой он уже мысленно начинал бороться.

Станцию он помнил зрительно, раньше бывал в том районе. Маршрут полета к ней не вызывал никаких сомнений. Главным препятствием становилась ночь. Сумерки могут, конечно, помочь дерзкому полету. Но как выбираться в темноте?

Иван вытащил из планшета карту. Достал навигационную линейку, карандаши, транспортир и стал прокладывать маршрут полета. Через пять минут он закончил подготовку к вылету и стал думать не о самом полете, а о ночи, наваливающейся на него тревожной неопределенностью. Закончив с картой, лег на скамейку лицом вверх и, стараясь осмыслить никогда еще не решавшуюся задачу, закрыл глаза.