Вячеслав Козляков - Борис Годунов. Трагедия о добром царе

Развить этот успех в следующем году не удалось. Поход царских воевод во главе с боярином князем Федором Ивановичем Мстиславским на Выборг оказался неудачным. Однако возвращение русской армии на арену недавней Ливонской войны не прошло незамеченным. Речь Посполитая тоже поспешила заявить свои права на Нарву и велижские волости. По решению сейма в Москву немедленно было направлено посольство для переговоров о перемирии, заключенном на 12 лет в январе 1591 года[320]. Отказавшись от тактики Ивана Грозного, стремившегося заполучить как можно больше территорий в Ливонии, и выбрав для удара только один, но стратегически важный пункт — Нарву, в Московском государстве не смогли добиться победы и успешно сыграть на противоречиях со Швецией и Речью Посполитой. Однако о враждебно настроенных «немцах» и «литве» хотя бы на время можно было забыть и сосредоточиться на решении другой важнейшей задачи — обороны южной границы от крымцев. С этого момента Борис Годунов, образно говоря, обернулся на восток.

Угличская драма

Прошлое имеет обыкновение напоминать о себе в настоящем. И чем глубже скрыты обстоятельства прошедшего, тем больше внимания к ним при внезапном объявлении. Далеко загнанная в Углич династическая проблема, созданная седьмым браком царя Ивана Грозного с Марией Нагой и рождением царевича Дмитрия в 1582 году, никуда не исчезла. Смерть маленького царевича в Угличе в 1591 году была действительно несчастьем. Хотя это и не первая трагическая смерть сыновей Ивана Грозного — всем памятна судьба «убиенного» царевича Ивана, но менее известно, что еще раньше погиб царский первенец, тоже, как и угличский страдалец, носивший имя Дмитрий. Он утонул в младенчестве из-за неосторожности мамки. Но если первый Дмитрий приходился родным братом царю Федору Ивановичу и его никогда не вспоминали в истории самозванства, то другой был только сводным царским братом. За ним стоял приближенный Иваном Грозным и отдаленный от престола Годуновым клан бояр Нагих. Именно Нагие в пылу угличского мятежа первыми стали говорить, что убийство царевича было совершено по приказанию Бориса Годунова. В «Угличском следственном деле» описывается, как они направляли действия угличан, расправляясь с Михаилом Битяговским, его сыном и другими детьми, обвиненными в убийстве Дмитрия: «…а говорила де царица миру, то де душегубцы царевичи»[321]. Англичанин Джером Горсей оставил известие о приезде к нему из Углича в Ярославль Афанасия Нагого. Тот успел рассказать, что «царевич Дмитрий мертв, сын дьяка, один из его слуг, перерезал ему горло около шести часов; [он] признался на пытке, что его послал Борис»[322]. Сопоставляя эти свидетельства, можно понять, что имя Годунова как виновника угличской трагедии прозвучало уже 15 мая 1591 года. И прозвучало из уст Нагих, хотя тщетно искать следы этих обвинений в документах официального расследования, говорившего о случайной гибели царевича Дмитрия[323]. Нагие же продолжали держаться своей версии и много лет спустя[324]. Появление самозванца, осознанно, с самых первых своих шагов, поставившего целью свержение с трона узурпатора Годунова, стало прологом Смуты начала XVII века. Вся русская история пошла по-другому после несколько раз пережитых явлений «убиенного» царевича Дмитрия. Борис Годунов, с которым привычно связывали всё, что происходило в государстве, оказался обвинен и в этом. Не важно, что вину Годунова в смерти царевича Дмитрия доказать невозможно. От многократного повторения слухов это давно уже превратилось в стойкое убеждение, гораздо более понятное современникам и потомкам, чем слова о презумпции невиновности исторических героев.

Почти все, кто приходил к власти после Годуновых и недолгого правления Лжедмитрия, стремились доказать его вину в убийстве царевича. В упоминавшейся выше «Повести, како отомсти всевидящее око Христос Борису Годунову», созданной в начале царствования Василия Шуйского, Годунов уподоблен Иуде и князю Святополку Окаянному; его тоже назвали «святоубийцею»: «Посла во град Углеч злосоветников своих и рачителей дияка Михаила Битяговского да сына его Данилка Битяговского, да племянника его Никиту Качалова и повеле тое младорастущую и краснорасцветаемую ветвь отторгнута, благовернаго царевича Дмитрея, младенца суща и незлобива, смерти предати»[325]. Церковное прославление царевича Дмитрия и перенесение его мощей из Углича в Москву в июне 1606 года навсегда лишали «святоубийцу» возможности прощения. Рака царевича Дмитрия в Архангельском соборе Московского кремля должна была на века утвердить выгодный князьям Шуйским рассказ о восстановленной ими справедливости.

После Смуты обвинения Бориса Годунова в смерти царевича Дмитрия стали общим местом. Однако произошло это не сразу. «Моментом истины» оказалось свидетельство «Утвержденной грамоты» об избрании царя Михаила Федоровича на царство 1613 года. Трудно в полной мере представить символизм призыва юного Михаила Романова на царство в Ипатьевском монастыре — святыне Годуновых. В тексте «Утвержденной грамоты» сохранились следы споров по поводу включения в нее обвинений Борису Годунову в смерти царевича Дмитрия. Ссылка на вину Годунова там есть, но она сделана не напрямую, а является изложением слов царицы Марии Нагой и расспросных речей Нагих после свержения самозванца Лжедмитрия I. В списках «Утвержденной грамоты» для слов «яко сын ее царевич Дмитрей на Углече повелением Бориса Годунова, яко незлобивое агня, заклан бысть в 99-м году» было специально оставлено место, и сам этот вызвавший вопросы текст вписали позднее более мелкими буквами. В целом же про царствование Бориса Годунова, совсем «недружественное» к Романовым, здесь сказано вполне уважительно, что оно было «благочестиво» и «бодроопасно»[326].

Наиболее подробный рассказ об «убиении» Дмитрия содержится в «Новом летописце», созданном если не при личном участии патриарха Филарета (бывшего боярина Федора Никитича Романова), то, возможно, в его окружении. Старший Романов, некогда принявший участие в перенесении мощей царевича Дмитрия из Углича в Москву, мог быть доволен наказанием поверженного врага. Летописец многое знал и, не сомневаясь, писал о преступных устремлениях Годунова: «В них же во владомых бысть болярин Борис рекомый Федорович Годунов, ненавидяще братию свою боляр, бояре же ево не любяху, что многие люди погубих напрасно». Видно, что и тридцать лет спустя вражда к Борису Годунову не утихала. Только имело ли это отношение к угличскому делу? Спор, как и раньше, шел о царской власти; автор летописи излагает мысли Бориса Годунова: «Аще изведу царьский корень, и буду сам властелин на Руси»[327]. Хотя ходили и другие рассказы — о том, как царевич Дмитрий, побуждаемый своим окружением, «часто в детских глумлениях глаголет и действует нелепо» о Борисе Годунове. Царевич строил на берегу Волги снеговиков и сшибал им головы, приговаривая, что именно так он поступит с узурпатором его власти, когда вырастет[328].