Владислав Гравишкис - В семнадцать мальчишеских лет

Поля стала отказываться: ей бы лучше вместе с заводскими… Позолотин помолчал, затем повторил настойчивее, как бы намекая на что-то:

— Все-таки иди в управу. Так надо.

Поля поняла, что совет Позолотина не случаен, и уточнила, когда она должна там быть.

— Зайдешь хоть завтра. Отыщешь Теплоухова, скажешь ему: «Я от дяди Васи, он велел спросить, придете ли в гости». Поняла?

Шварцман не случайно назвал Поле Позолотина. Кадровый рабочий, большевик Позолотин был оставлен в городе для подпольной работы. Он член подпольного горкома партии, который возглавлял Теплоухов.

В большой комнате управы Поля отыскала Теплоухова, назвала пароль:

— Я от дяди Васи…

— Наведайся ко мне через три дня, проси работу, — приказал Теплоухов и четко, коротко стал наставлять: — Встретишь на улице, ни в коем случае не кланяйся. Домой ко мне не приходи. Будут где вечеринки — появляйся там чаще. Веди себя, как все. Через десять дней встретимся после работы в аптеке. Счастливо тебе, девочка! — Последние слова Иван Васильевич произнес отрывисто, будто застеснялся того, что само собою неожиданно прорвалось.

Через три дня при помощи Теплоухова Поля устроилась в волостную управу. В просторной комнате с портретом императора — «Всея Руси самодержца», отправленного к тому времени екатеринбургскими большевиками к праотцам, стояли два стола. За одним, побольше, сидел молчаливый мужчина, Иван Иванович, так он назвался Поле. Большерукий, невысокого роста, хромой, он почти никогда не вступал в разговоры. За его спиной громоздился сейф. Там в числе других документов хранились и бланки паспортов…

Переступив порог, Виктор понял: в доме что-то случилось. Стояла необычная тишина, даже четырехлетнего Толика не слышно. Мать сидела на лавке, у стола, сложив на коленях руки. Она была чем-то подавлена, на Виктора только взглянула и тотчас отвела взгляд.

— Ты что это, мама, такая?

— Какая? — откликнулась, будто издалека, Екатерина Аникеевна.

— Тебя кто-то обидел? — приглушенно спросил Виктор. С тех пор, как он случайно подслушал разговор отца, его упреки за мамину родню, Виктора не покидало чувство, что матери надо помочь, уберечь ее от чего-то горько-оскорбительного, незаслуженного.

— Утопталась я за день-то, Витенька, — словно очнувшись, проговорила Екатерина Аникеевна. Поправила прядку волос, выбившуюся из-под платка, кивнула на листок, белеющий на подоконнике: — Новость у нас — Федора забирают.

— Куда забирают? — вскинулся Виктор.

— В солдаты.

— В солдаты?!

— Они всех хватают, у кого возраст подошел.

— Так что иду служить за веру и отечество. Царя-то, говорят, того, кокнули большевики, — появляясь в дверях, ведущих в горницу, проговорил Федор.

— Эх ты, Аника-воин! — вырвалось у Виктора.

— А ты не покрикивай, молод еще, — нахмурился Федор.

Чувство стыда, неопределенности и какой-то зависимости от всего, что творилось вокруг, сковывало Федора, и как бы назло всем и себе он избрал этот наигранно-независимый тон. Виктор напрягся, вытянулся, как струна, с болью взглянул на брата.

— Единую, неделимую идешь оборонять?

— Полно вам, ребята, — попросила мать.

— Выйдем во двор, — проговорил Виктор, кивнул в светлеющий проем незакрытой двери и первым вышел на свежий воздух.

С низины, от Громотухи тянуло прохладой. На западе черными сгустками скапливались тучи, солнце подвигалось к этой плотной черноте и, мрачнея, медленно опускалось в темную пучину. Тревожно шумели тополя, стрижи стремительно перечеркивали вечерний сумрак.

Братья долго молчали. Младшему больно было сознавать, что Федор должен будет служить в рядах тех, против кого борется он, Виктор. Он искал выхода, хотел хоть что-то посоветовать, но ничего дельного в голову не приходило.

Федор же еще днем решил: «Чему быть, того не миновать», — и заранее примирился, что завтра наденет ненавистную форму. Он искоса поглядывал на брата, видел его хмурый взгляд, и на душе становилось еще тоскливее.

— Слышишь, Виктор, — прервал молчание Федор, — думаешь, я с охотой иду?

Виктор повернулся на бревне, глухо спросил:

— Ты что же, мозоли на отцовских руках идешь защищать от красных?

Федор дернулся, мотнул головой, словно от зубной боли, и на лице у него мелькнуло такое страдальческое выражение, что Виктор тотчас устыдился собственной горячности.

— Всех ведь, пойми, всех под одну гребенку!

— Нет, брат, всех не заберут, не получится! — вырвалось у Виктора. Он просительно проговорил: — Может, передумаешь, Федя, а? Может, к своим уйдешь?

— Н-не могу, — с трудом ответил Федор. — Вам же хуже будет. Отца с завода погонят, ты прокормишь?

— Перебьемся как-нибудь…

— То-то, что «как-нибудь»… — буркнул Федор. — А вот это ты видел? — Он извлек из кармана вчетверо сложенную газету. — На, читай.

Виктор впился взглядом в приказ о мобилизации, там было написано: «За уклонение от мобилизации — расстрел, у родственников дезертира — конфискация имущества».

— Да-а, — протянул Виктор, — крепко закрутили гайки.

— И резьбу не сорвешь, — мрачновато добавил Федор.

— Я понимаю, Федя, деваться тебе некуда, — мягко проговорил Виктор, — но ты хоть там, может быть, сумеешь действовать, а?

— Там видно будет, одно я твердо знаю: в рабочего человека стрелять не буду.

— Мало этого, мало, Федя!

— Сам знаю. Тошно мне до смерти, а выхода не вижу. — Федор поднялся, пошел в дом. Под ногами его тяжело заскрипело крыльцо.

«Кто же будет воевать с белыми? — с горечью подумал Виктор. — Теплоухов, Поля?» — На миг всплыло в памяти Полино лицо, ее застенчивая улыбка, когда они бывали вместе. Где она, что с ней? Он так и не видел ее с тех пор, как вышел из тюрьмы. Иван Васильевич строжайше запретил встречаться с кем бы то ни было, если в этом не было нужды по подпольной работе. Но он должен увидеть Полю, должен!

В городской управе

В городской управе гулко хлопали двери, где-то за стеной стучали пишущие машинки, скрипели перьями письмоводители. Казенное присутствие.

Виктор неторопливо прошел по коридору. Открывая дверь в статистический отдел, незаметно скосил глаза налево — не смотрит ли кто? Перешагнув порог, склонил голову в почтительном поклоне. В комнате сидели две женщины. Одну, помоложе, он знал. Это была Екатерина Араловец, свой человек. Год назад, во время эсеро-кулацкого восстания в Месягутово враги заживо зарыли в могилу ее отца, народного учителя, большевика Дмитрия Марковича и брата Викторина. На руках у Екатерины осталось трое малюток и больная мать. Товарищи помогли ей устроиться в городскую управу. Она выдавала паспорта мещанам города Златоуста.