Владимир Архангельский - Петр Смородин

Потеряли в списках одну треть: было двадцать тысяч членов, стало тринадцать тысяч. Зато среди них сорок процентов рабочих и самая высокая во всем РКСМ прослойка девушек. Очистились за счет чужаков, приспособленцев. Перестали числиться в организации те, кто выбыл механически, но распрощались и с теми, кто ушел в кадры РККА и на укрепление организаций в других губерниях.

Правда, коллективы стали малочисленными. Значилось их четыре сотни, но даже на двух таких гигантах, как «Треугольник» и Путиловский завод, комсомольцев было меньше трехсот.

Городские члены РКСМ территориально сосредоточились в одиннадцати районах, деревенские — в одиннадцати уездах. Да еще один рэйком был в Кронштадте. Смородину удалось навести организационный порядок в губкоме. Бюро заседало еженедельно, организаторы районов и уездов собирались раз в две недели. В десяти отделах губкома подобрались толковые товарищи: Тата-ров, Дмитриев, Трейвас, Тужилкин, Сорокин, Козлов, Уда-лов. Губком получил вполне приличное помещение во Дворце труда (на Красной улице, в доме № 21).

Трезво оценивая обстановку, Петр не раз возвращался к вопросу о частях особого назначения (ЧОН). Еще 12 августа он требовал переоформить их «ввиду угрозы английского флота, находящегося в Финском заливе». Выли созданы приемные комиссии в райкомах, им рекомендовали комплектовать отряды главным образом из членов РКСМ. Организатором питерских частей назначили Александрова.

Когда началась «волынка», Петр проверил два-три отряда ЧОНа и обнаружил, что не все там хорошо. Были парни, которые долго вертели в руках винтовку, словно не зная, что с ней делать. И уж при разносе Александрова Петр не подбирал слов!..

Вторым важным делом был очередной губернский съезд, пятый по счету. Он работал четыре дня, с 15 февраля 1921 года. Смородин выступил с отчетным докладом на основе положений Ленина, развитых им на III съезде РКСМ: активная, действенная культурно-просветительная работа и широкое вовлечение молодежи в экономическое строительство. Доклад о международном юношеском движении сделал Шацкий.

В губком избрали двадцать пять человек. Рядом с Петром были теперь Иван Канкин, Орест Петропавловский, Николай Фокин, Владимир Корнильев, Всеволод Сорокин. Агитотделом ведал Николай Дмитриев, орготделом — Вениамин Трейвас, культотделом — Михаил Удалов…

Время было трудное — голодное, холодное: четвертушка хлеба в день, вместо дров — самообогрев. У кого сапоги чинены-перечинены, у кого шинелишка, видавшая виды, у кого отцовское поношенное пальтишко. Но юность брала свое! Шутили, дурачились, пели. На собраниях — полно. И «старики» — комсомольцы первого призыва — здорово резали по части «текущего и жгучего» момента. Да и рядовой комсомолец в любой час мог сделать доклад на политическую тему. Все ценили юмор, острое, перченое слово.

Маша Александрова, в те дни сотрудница агитотдела, и машинистка Роза Брукер вели дневник губкомовской жизни и в скромных поэтических поделках пытались давать сатирические зарисовки. К сожалению, были они потом уничтожены, но Мария Федоровна Александрова кое-что восстановила по памяти.

У Петра была привычка говорить о плохих работниках: «Не люди, а могила!» И еще подметили девушки, что он величал «лебедями» тех сынков интеллигенции, которые всплывали на поверхность и стучались в двери комсомола в пору вузовских приемных испытаний. Так появились четыре строчки о Петре:

Вид свирепый, клок торчащий,Звал «могилами» людей,Голос, яростно звучащий,Проклинает «лебедей»…

Петр только посмеивался. За общительный характер, звонкий смех и готовность к любой работе он называл Машу Юностью. И вспомнил о ней много лет спустя, когда шли торжества по случаю 10-летия ВЛКСМ, и привез ей билет на вечер в Доме Красной Армии.

Доставалось от девушек многим, в том числе и Диме Мазнину, который, по их мнению, безвылазно сидел на редакционном стуле и был счастлив, когда на бумагу ложилась хорошая строка.

Каждый день одно и то же —За столом сидит Мазнин,И ею святая рожаУдивительно похожаНа румяный блин…

Не обошли они вниманием и Удалова, которого Петр часто поругивал, — вечно где-то пропадает человек, не иначе как подменивает дело пустыми разговорчиками.

М.Ф. Александрова рассказала и об одной бытовой сценке в цехе, которая вновь натолкнула Смородина на мысль о работе с детьми. Она была избрана секретарем комсомола на швейной фабрике имени Володарского (на углу Мойки и Гороховой, неподалеку от ПК КСМ). Вениамин Трейвас посоветовал Маше завести на фабрике тетрадь замечаний и предложений. В нее всяк мог записать, что считал полезным для дела. Там были записи Смородина, его товарищей по ПК, ЦК и Исполкому КИМа.

Однажды прибежала в комитет комсомола старший мастер Стродт, Машу не застала, сделала запись: «Принимай меры к малолеткам. Всю готовую продукцию они переворошили и в обеденный перерыв устроили «свадьбу», а твой комитетчик Шурка Шувалов был у них за попа».

Малолетки (а их было много) работали четыре часа и уходили после обеденного перерыва, вкусив порцию дуранды. В тот день они не пошли в столовую. И без взрослых расшалились: надели белые рубахи, вереницей двинулись по цеху парами — мальчишки с девчонками. Впереди шел Шурка в солдатской шинели с «кадилом» из катушек на веревке.

А под вечер пришел Смородин.

— Я думала, что разнесет он меня на части. А он так хохотал, что я перепугалась. Всегда такой строгий, подтянутый. И вдруг диво дивное: слова не может сказать, давится смехом. Потом собрался, сказал: «Подпирает нас время, Маша, надо думать про малолеток, создавать для них отдельную организацию. А Шурку не ругай — из него может вожак получиться!..»

Удалось разыскать и еще одну активную комсомолку тех времен — Марию Петровну Казакову. В ее небольших воспоминаниях тоже какие-то крупицы человеческого тепла, нежности к старшему товарищу Петру Смородину. Могучее плечо его было всегда рядом, и в памяти окружающих остался он образцом рабочего парня. «Петр свой парень!» — с восхищением говорили о нем комсомольцы.

Казакова часто бывала во Дворце труда на заседаниях губкома с активистами из районов. В огромном кабинете Петра долго не высиживали из-за холода и, продолжая спорить, мчались по длинному коридору в столовую обогреваться чаем.

Там усаживались за громадный стол, и всякий ор прекращался: Смородин был за Деда на большом семейном чаепитии и в такие минуты не допускал криков. Все жадно искали глазами Колю Фокина. Только он имел доступ к губкомовскому складу и мог подкинуть по кусочку воблы и по ириске. И он появлялся из кухни с дарами и по праву усаживался рядом с Петром.