Ингар Коллоен - Гамсун. Мечтатель и завоеватель

Гамсун провел бурное лето как соломенный вдовец, и вот теперь, 2 сентября 1899 года, они вместе с Берлиот покинули Гельсингфорс и через Выборг направились в сторону Петербурга.

Берлиот приехала к нему из Норвегии. И с ней вернулось все то, что ему не нравилось в ней и в их совместной жизни. Вот что он написал другу на прощание: «В общем-то это безразлично, вернусь ли я из Турции живым или нет. Вообще, черт бы побрал всю нашу человеческую жизнь»[143].

Он намеревается делать путевые заметки. Возможно, получится целая книга. В московском ресторане он делает следующую запись: «Я чувствую себя здесь как дома, правильнее было бы сказать вдали от дома: вдали от дома, а значит в своей тарелке» [10: 21][144]. Он замечает, что повсюду преобладают отношения между господами и слугами. «Люди повинуются тому, кто умеет приказывать. Наполеону все повиновались с восторгом. В повиновении есть свое удовольствие. А русский народ еще умеет повиноваться» [10: 37]. Когда он видит, как молотят зерно в одной из станиц, то начинает понимать, почему в зерне, поступавшем к ним из России, когда его мололи на отцовской и соседской мельнице, часто попадались камешки и песок. Путешествие на Кавказ, о котором он столько мечтал, осуществлялось на лошадях. Проезжая вблизи горы Казбек, он оказывается, по его словам, лицом к лицу с Богом, это наводит его в том числе на размышления о восточном фатализме. Этот фатализм такой простой и в то же время закаленный как сталь.

По мнению Гамсуна, британцы заполонили весь мир, он ветре чает англичан везде, и они игнорируют его. Встреча с Турцией и возмущение доминирующим присутствием в ней англичан побуждает Гамсуна настойчиво защищать эту страну и обруганного в европейской прессе султана.

Из Константинополя они отправились через Болгарию и Сербию в Австрию, где Берлиот должна была встретиться с дочкой. Вот он и побывал в сказочной стране, и рядом с ним была женщина. Но раз за разом он убеждался, что она была отнюдь не та сказочная принцесса, какой он ее вначале представлял себе. Она как-то порылась в его заметках и упрекнула его за грубую ложь.

Шесть недель спустя, в октябре, они приехали в Копенгаген, где сняли квартиру на окраине города. Он поведал свою печаль финскому другу: «Истина и смысл жизни в вине. Черт бы меня побрал! И не потому, что вино — такое вкусное, а потому, что когда пьешь, ты как возносишься. Так было со мной и на Кавказе! Даже самая безудержная фантазия не дает возможности представить себе подобную красоту и великолепие. Я просто рыдал от восторга. И по сравнению с этим сидеть и сочинять какие-то книги — это так пошло»[145].

Берлиот уехала в Кристианию. Гамсун был на мели. Берлиот предлагала использовать ее капитал. Он возражал, но постепенно сдался.

Он перечитал свои заметки о Кавказе. Соприкосновение с простой крестьянской жизнью постоянно заставляло его вспоминать о своем детстве — не о плохом, а о хорошем, о том как он жил в усадьбе Гамсунд на Хамарёе, до того как его отправили в усадьбу к дяде.

Все это он описал в книге «В сказочном царстве»: «В хорошую погоду я лежал в вереске на спине и писал пальцем по всему небу, это были самые лучшие дни. Коров и овец я отпускал пастись, где им больше нравилось, а когда нужно было найти их, я поднимался на холм или залезал на высокое дерево и прислушивался там, открыв рот <…>. Я сижу, погруженный в воспоминания, а наша коляска катит по широкой кавказской дороге. И меня охватывает странное чувство, я знаю, что мог бы пустить тут корни и радовался бы, живя вдали от всего света. Конечно, если б у меня хватило культуры, и я мог бы приносить пользу, живя там, где живу сейчас, — другое дело, но ведь это не так…» [10: 85–86].

Вот так и сидел Гамсун в своей квартирке в Копенгагене и перечитывал свои записи о путешествии на Кавказ, кое-что правил. Он добавлял слова, которые связывали страну детства на севере Норвегии, которую он покинул двадцать лет назад, и сказочное царство на Востоке, где он только что побывал.

В начале лета 1900 года Гамсун сошел на берег на Хамарёе.

Его матери Торе в январе исполнилось семьдесят лет, отцу Педеру было почти семьдесят пять. Наконец-то 21 год спустя их четвертый сын вернулся домой, их сын, о котором они часто читали в газетах. Усадьба Гамсунд уже не принадлежала им, у них просто было право дожить здесь свои дни на основании договора пожизненного содержания. Он поселился в чердачной комнатке, войти в которую можно было лишь скрючившись, высота дверного проема не превышала 130 см. Он теперь много размышлял о том, как развитие товарно-денежных отношений повлияло на сельское общество. Те, кто возделывал землю, должны были производить все больше, чтобы заплатить долги, возникшие в связи с приобретением всевозможных инструментов и технических средств, необходимых для современного ведения хозяйства. Рыбакам тоже приходилось делать значительные денежные вложения, приобретая новые снасти.

Крестьяне стали покупать все больше товаров в лавке.

И дом, где жили родители, и избушка брата Уле, который вел свое небольшое хозяйство на некотором расстоянии от Гамсунда, нуждались в ремонте. Блудный сын нанял плотников. Попросил денег у Берлиот. Она прислала ему 500 крон, что равнялось двум годовым зарплатам наемных работников.

В свою очередь, она хотела бы знать о его планах на осень и где они будут жить. В ответ он пишет, чтобы она не грустила, ведь он снова способен творить. Хотя неделей позже признается, что он просто развалина. «Мы с тобой оба должны молить Бога, чтобы источник моего творчества не иссяк. Я так боюсь, что не смогу осуществить задуманное к осени. О Боже, как все это ужасно»[146].

Из-за тесноты Гамсуну было трудно жить со своими родителями, семьей брата и другими родственниками в Гамсунде, и вскоре он решил переехать в саамскую землянку, в трех-четырех километрах от родительской усадьбы.

Там он прожил пару месяцев.

Потом он отправился в Кристианию, где поселился в пансионе, в то время как Берлиот продолжала жить у своего отца, здесь же в городе. Он приходил к ним, чтобы провести несколько часов с женой. Она, со своей стороны, отнюдь не считала, что это можно назвать нормальной семейной жизнью.

Однажды, возвратившись в свой пансион после подобного визита к жене, он пишет ей с раскаянием: «Тебе пришлось многое перенести из-за меня. Я и раньше доставлял тебе огорчения. Сегодня ты не была так весела и беззаботна, как обычно, не печалься, все будет хорошо. Я помню, как однажды в Гельсингфорсе мы гуляли, и я упрекнул тебя за то, что ты истратила 10 эре на покупку птичьего корма. Ты ничего не ответила на упреки. Я вспоминаю об этом с раскаянием. Я постараюсь исправиться, и это не просто слова. А если я снова буду так вести себя, учти, это просто мое болезненное душевное состояние, Берлиот. Я сам ужасно страдаю от этого»[147].