Теодор Вульфович - Там, на войне

А все потому что патриотизм. Он её самоё заедает и не даёт покоя. Патриотизм — штука непрерывно зудящая. Непрерывно!

Наша Родная Наступательная Едрёная ВОШЬ (сокращённо РНЕ-ВОШЬ) всей войной, неистощимым опытом фронта и тыла, да и практикой абсолютно одичавшего на наших просторах немецко-фашистского противника и врага доказала: ей для полного процветания солдатская шевелюра, холка, офицерский зачёс и даже генеральский ёжик или бобрик вовсе не обязательны. Она неприхотлива, может поселиться в любом, не только укромном, но и самом открытом всем ветрам месте. И не только защитника Отечества, но и его смертельного врага. Когда потребовалось, она бросила нас, покинула и впилась, патриотка небезвредная, в бесстыдно наступающего неприятеля. Пренебрегая опасностями, вместе с ним прошла большую часть вероломного наступления до Москвы, Сталинграда, Северного Кавказа!.. Не прошагала, скорее пронеслась, промчалась сквозь все наступательные операции, включая окружения и разгромы. Потом ловко переориентировалась (перескочила) и тут уж горделиво прошла с нами все «Неманы», «Нептуны», «Багратионы», Вислы, Одеры, Нейсе, Шпрее, превеликий, обоюдопреступный штурм и оборону Берлина… И только тут позволила себе перевести дух и издохнуть. В День Победы вошь погибает от счастья, в день поражения— от горя и угнетения… Наша трёхжильная на Победе скукожилась и скончалась. До Златой Праги (до Чехии) не дотянула. Туда мы чудом добрались относительно чистыми. И, безусловно, счастливыми. Чехи и чешки нас обласкали и отмыли до блеска, который не так-то долго держался.

За станцию Гжималув

Новая колоссальная операция, задуманная, разработанная в деталях и тонкостях всеми штабами, от Генерального до нашего батальонного, подготовленная во всех возможных вариантах, началась. Название у неё появилось: «Каменец-Подольская». Это для участников, а впоследствии выяснилось, что была она и вовсе «Проскуровская». Только с нашей стороны от города Киева до станции Шепетовка по железной дороге, а оттуда клином — на Юг, колесами и гусеницами. Входила в прорыв 4-ая танковая армия генерала Лелюшенко. Наступательная операция была расписана по часам и минутам, контрольные рубежи обозначены на картах, словно там уже стояли контролёры с флажками и секундомерами. Самые тщеславные и борзые гвардейские офицеры разведки рвались вперёд: «Кого назначат в головную группу, идти впереди самого передового отряда?..» А передовой отряд составили небывалый: танковая бригада подполковника Фомичева, целёхонькая, литая, только-только доведённая до полного штатного состава — это 95 тридцатьчетвёрок нового образца, усиленная ещё одним (четвёртым) дивизионом самоходных орудий, сапёрами, противотанковой артиллерией, мотострелковый батальон — махина. А впереди этих сил должна идти разведка!

И вот самый авангардный «боевой кортеж» поручают возглавить гвардии старшему лейтенанту Петру Романченко со взводом автоматчиков и четырьмя английскими танками «валентайн». А мы с Петром третий месяц не разговариваем: я, может быть, не совсем удачно пошутил в его адрес, а он сдуру смертельно обиделся. Ссора! «Охвицерский конхвликт». Теперь он в командирах передового разведотряда, а я пасусь в резерве.

Ну кому сегодня интересна перипетийная часть событий? Кое-кому ещё любопытно, «чем дело кончилось?», остальных вообще ничего не волнует. Одним словом, на третьи сутки наступления меня вызвали в штаб: Романченко где-то умудрился ввязаться в бой (разведке это не рекомендуется). В итоге: два танка из четырёх потеряны, автоматчиков осталось восемнадцать, а их командир лейтенант Тишин, кажется, ранен. Но, говорят, не тяжело. Меня направляют в эту разведку: разобраться, начать планомерную работу, поменьше выкриков и регулярно сообщать в штаб корпуса разведданные.

— Не могу, — был мой ответ.

— Почему? — спросил комбат.

— Я с ним не разговариваю.

— Это что, детсад или…?

— Или. Снимите его, назначьте меня, а то — двоевластие. Неразбериха. Может образоваться мордобой.

— Если я его сниму, сами понимаете, какие возможны последствия — все неудачи операции начнут валить на него. Вы грамотный офицер, сделайте всё, что возможно, чтобы конфликта не было.

— Приказ со мной будет? А то ведь он может развернуть меня. Трёхэтажно. И будет прав.

— С вами поедет помначштаба Курнешов, вы вдвоём всё уладите. Поезжайте. И пусть удача вам сопутствует, — комбат умел уломать. Без крика. А ведь мог просто приказать.

— Ну, если не приказ, то какую-нибудь записку к нему? Можно?

— Лейтенант Курнешов, напишите от моего имени. Я подпишу.

Нехорошие предчувствия мутили меня, пока искали разведку Романченко. Мы были на двух мотоциклах с колясками — искали-искали и вдруг напоролись: исходная позиция. Танки, вроде бы готовые к атаке. Из командирской башни высунулся сутулый торс комбрига Фомичева, очки поверх фуражки, а за башней притулилась Антонина — санинструктор или младший военфельдшер — где он, там и она, и так всю дорогу.

Тоня тихо поздоровалась со мной, а Курнешов полез на танк к Фомичеву, видимо, что-то передаёт и спрашивает про разведку. Громкий ответ подполковника сразу прояснил взаимоотношения.

— Да где-то здесь… Бездельники… Как от козла молока!.. Не можете найти? Так их никто найти не может…

Ведь я пока так и не знаю, кто я, — командир, заместитель или какой-нибудь советник. Одно ясно: дела неважные у всего передового отряда и его подполковника — не только у разведки.

Романченко встретил нас на удивление просто, как ни в чём не бывало. Правда, настроение в группе было паскудное, ещё бы, потеряли два танка с экипажами и трёх или четырёх автоматчиков — вернее, трёх потеряли и ранен командир взвода. Романченко действительно был в чём-то виноват, но вникать не хотелось.

Заговорил он со мной сразу — покойники и близость неприятеля мгновенно снимают конфликты, даже непримиримые. Он сел на землю, расставил свои кривые кавалерийские ноги и спросил:

— Что делать-то будем, паря?

Я ответил предельно туманно:

— Воевать.

Проницательный Курнешов обнаружил тенденцию к рассасыванию офицерской ссоры, не стал надрываться и тут же уехал. Без напутствия. Даже не сказал: «Жмите, ребята».

Опередить наши наступающие войска на десять-пятнадцать километров (это по уставу и наставлениям) оказалось делом не таким уж простым. Надо было нащупать промежутки, дыры, хоть какую ни на есть не перекрытую лощину, а времени не было, приказано наступать и точка — на настоящую подготовку времени не отводилось. Да и тщеславие у командиров всех степеней неуёмное: каждый хотел быть первым и неповторимым, а вот исполнителям оставался выбор малый и однообразный. Не лезть бы ему «поперэд батьки у пэкло», то бишь в бой. Но не удержался: не лучше, не хуже других… А уж в ходе раскрученного начала операции и подавно вперёд вырваться с каждым часом становилось труднее. На этот раз я вообще не командовал— больше делал вид, что размышляю и как бы приглашаю сотоварищей принять участие в этих раздумиях. Романченко сразу согласился возглавить активную пешую разведку правее поля предстоящего танкового сражения. Вызвался скорее всего затем, чтобы не встречаться с Фомичевым. Ведь почти каждый военачальник считает себя главной движущей силой, остальные ему только мешают. А уж если малейшая неудача, тут виновных не оберёшься, все кругом злостные бездельники и негодяи. Даже р-р-разгильдяи!