Александр Майсурян - Другой Ленин

Случалось, дети своими вопросами ставили в тупик даже такого прирожденного спорщика, как Ленин. Однажды П. Лепешинский оставил с ним свою пятилетнюю дочь. Владимир Ильич развлекал ее, пуская в миске с водой кораблики из скорлупок от грецких орехов. А девочка неожиданно спросила:

«— Ленин, а Ленин, отчего у тебя на голове два лица?

— Как так два лица? — подскочил вопрошаемый.

— А одно спереди, а другое сзади…

Ильич… быть может, в первый раз в своей жизни не сразу нашелся, что ответить.

— Это оттого, что я очень много думаю, — после некоторой паузы промолвил он наконец.

— Ага, — удовлетворилась любознательная гостья».

Глава 6

«Проклятое далеко»

«Надо держать камень за пазухой». В 1900 году ссылка Владимира Ильича закончилась. В самый последний момент его освобождение чуть было не сорвалось: домой к Ульянову нагрянули с обыском жандармы, а ссыльный не позаботился вовремя спрятать запрещенную литературу. О происшедшем повествует один из хрестоматийных рассказов о Ленине: Надежда Константиновна вежливо предложила жандарму стул, чтобы ему было удобнее смотреть книжные полки. Он, естественно, начал проглядывать их сверху вниз… Владимир Ильич потом говорил: «Так и не дошли до нижней полки, а там-то все и было».

В июле 1900 года Владимир Ильич выехал за границу. Он говорил шутливо:

— Съездить один раз в ссылку — это можно, но ехать туда второй раз было бы глупо; за границей мы будем более полезны.

Вместе с товарищами Владимир Ульянов с пылом принялся за создание социал-демократической газеты «Искра». А в сентябре он написал небольшой текст под заголовком «Как чуть не потухла «Искра»?». Он выдержан в жанре дневниковой записи или мемуарного очерка (и был опубликован только после смерти автора). Ульянов описывает свою размолвку с Георгием Плехановым. Ссора имела скорее личный характер, и с исторической точки зрения значение ее невелико. Но для самого Ульянова она, видимо, имела немалое значение. Кроме того, в этом очерке как живой предстает он сам, со своей горячей эмоциональностью, бьющей через край. Несколько страничек запечатлели целую бурю чувств 30-летнего Ульянова!

«До такой степени тяжело было, — признается он, — что, ей-богу, временами казалось, что я расплачусь…» Что же случилось? Плеханов попытался командовать молодыми сотрудниками редакции (Ульяновым и А. Потресовым). Это было неожиданно для них, и, растерянные, они сперва подчинились. Но спустя несколько часов возмущение и протест взяли верх.

«Быть пешками в руках этого человека мы не хотим; товарищеских отношений он не допускает, не понимает… Трудно описать с достаточной точностью наше состояние в этот вечер: такое это было сложное, тяжелое, мутное состояние духа!.. И все оттого, что мы были раньше влюблены в Плеханова: не будь этой влюбленности, относись мы к нему хладнокровнее, ровнее, смотри мы на него немного более со стороны, — мы иначе бы повели себя с ним и не испытали бы такого, в буквальном смысле слова, краха, такой «нравственной бани»… Это был самый резкий жизненный урок, обидно-резкий, обидно-грубый. Младшие товарищи «ухаживали» за старшим из громадной любви к нему, — а он вдруг… заставляет их почувствовать себя не младшими братьями, а дурачками, которых водят за нос, пешками… И влюбленная юность получает от предмета своей любви горькое наставление: надо ко всем людям относиться «без сентиментальности», надо держать камень за пазухой… Ослепленные своей влюбленностью, мы держали себя в сущности как рабы, а быть рабом — недостойная вещь, и обида этого сознания во сто крат увеличивалась еще тем, что нам открыл глаза «он» самолично на нашей шкуре…»

«Мою «влюбленность» в Плеханова… как рукой сняло, и мне было обидно и горько до невероятной степени. Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением, veneration (преклонением, благоговением. — А. М), ни перед кем я не держал себя с таким «смирением» — и никогда не испытывал такого грубого «пинка».

«Возмущение наше было бесконечно велико: идеал был разбит, и мы с наслаждением попирали его ногами, как свергнутый кумир: самым резким обвинениям не было конца».

На следующий день состоялось их объяснение с Плехановым. «Просто как-то не верилось самому себе (точь-в-точь как не веришь самому себе, когда находишься под свежим впечатлением смерти близкого человека) — неужели это я, ярый поклонник Плеханова, говорю о нем теперь с такой злобой и иду, с сжатыми губами и с чертовским холодом на душе, говорить ему холодные и резкие вещи, объявлять ему почти что о «разрыве отношений»? Неужели это не дурной сон, а действительность?»

«У вас все впечатления да впечатления, больше ничего, — заметил Георгий Валентинович, — получились у вас такие впечатления, что я дурной человек. Ну, что же я могу с этим поделать?..»

Как ни странно, вся эта буря эмоций постепенно улеглась и сторонам удалось договориться. «Искра начала подавать надежду опять разгореться», — завершает свой очерк Ульянов. В декабре вышел первый номер этой знаменитой газеты. В качестве ее эпиграфа Ульянов предложил строчку из ответа декабристов Пушкину: «Из искры возгорится пламя!..»

«Мы говорили на разных языках». На своем II съезде Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) раскололась на два течения — большевиков и меньшевиков. Весь съезд проходил в ожесточенной борьбе между ними. В своей работе «Шаг вперед, два шага назад» Ленин описывал свой разговор с одним из делегатов-центристов.

«Какая тяжелая атмосфера царит у нас на съезде!» — жаловался он мне. «Эта ожесточенная борьба, эта агитация друг против друга, эта резкая полемика — это нетоварищеское отношение!..» «Какая прекрасная вещь — наш съезд! — отвечал я ему. — Открытая, свободная борьба. Мнения высказаны. Оттенки обрисовались. Группы наметились. Руки подняты. Решение принято. Этап пройден. Вперед! — вот это я понимаю. Это — жизнь. Это — не то что бесконечные, нудные интеллигентские словопрения, которые кончаются не потому, что люди решили вопрос, а просто потому, что устали говорить…»

Товарищ из «центра» смотрел на меня недоумевающими глазами и пожимал плечами. Мы говорили на разных языках».

Война с «пошляками». Даже самому Ленину вначале казалось, что раскол произошел скорее из-за личных разногласий. Он соглашался: «Тут действительно что-то такое неладно. Выходит так, что я один — умный, а вы — никто ничего не понимаете… А так как этого быть не может, то, очевидно, я не прав».