Маргарет Хаббард - Полет лебедя

Ханс Кристиан стоял перед ней с трагическим видом, который для любого постороннего человека мог показаться комичным.

— Ты хочешь сказать, что мои мысли цветут не в то время! — он горько рассмеялся. — Прямо можно подумать, что ты великий Хейберг! Что ты знаешь о правилах критики.

Гетти продолжала гладить свой красный клубок.

— Ты прав, я ничего не знаю о критике. Но я знаю тебя, Ханс Кристиан. Ты нетерпелив. И не пытаешься обуздать свой гений. Когда он вырывается наружу, ты пытаешься оседлать его и нестись галопом, ожидая, что весь мир будет тебе аплодировать. А иногда было бы неплохо совершить всего лишь несколько спокойных прогулок.

— Тебе не понять души поэта! Его мысли направлены на то, чтобы их читал весь мир! Было бы несправедливо прятать от человечества свою работу. Поэзия — это Божий дар, а Бог предназначил его для всех людей, а не для кого-то одного!

— Возможно, — согласилась Генриетта, — но кроме твоего гения Бог даровал тебе еще здравый смысл и чувство справедливости. Зачем он сделал это?

Ханс Кристиан упал в кресло и начал теребить свои волосы.

— Я не понимаю тебя, Гетти. Ты что, пытаешься объяснить мне, чтобы я прекратил писать?

Девушка покачала головой.

— Если ты хочешь, я объясню тебе, что я имею в виду. Но тебе это не понравится.

— Быстрая боль лучше, чем догадки и беспокойства, — пробормотал Ханс Кристиан. Но он спрятал лицо в руки, с трепетом ожидая ее слов. Гетти, наверное, скажет то, что ранит его в самую душу, несмотря на то, что она знает, какой он чувствительный.

— Ты думаешь, что влюблен, — начала Генриетта, но Ханс не смог промолчать.

— Да, я влюблен. Разве я недостаточно часто говорил тебе об этом, чтобы ты поняла.

— Ты думаешь, что ты влюблен, — настойчиво повторила девушка. — Но ты еще не знаешь разницы между любовью и увлечением. Возможно, когда-нибудь ты это поймешь. Но сейчас ты принимаешь блеск фольги за сияние золота. Ты пытаешься переложить все свои мысли на бумагу. Ты позволяешь этому фальшивому вдохновению заставить писать тебя то, о чем ты пожалеешь в будущем.

— Гетти, ни ты, никто другой не может говорить со мной так! — прервал ее Ханс Кристиан. Его лицо побагровело от еле сдерживаемой ярости.

Но Генриетта сложила руки на груди и продолжила, хотя ее голос дрожал:

— Ты хорошо заявил о себе в литературном мире. Твоя книга «Путешествие пешком» стала обещанием будущего. Все критики согласились с этим. Неужели ты не понимаешь, что твоя следующая книга должна выполнить это обещание? Она должна быть хорошей, иначе они разорвут тебя на части!

— Значит, ты считаешь, что «Фантазии и эскизы» недостойные последователи «Путешествия»?!

Ханс Кристиан нагнулся к ней, схватившись руками за подставку для вышивания так сильно, что его пальцы побелели. Генриетта вскочила на ноги, ее глаза метали молнии.

— Ты пожалеешь о том, если они когда-нибудь будут опубликованы! Твои фантазии представляют собой лишь глупые извилины больного любовью воображения. А эскизы всего лишь бессмысленные пустые изложения событий за городом, которых ты никогда не видел.

— Я видел Ютландию!

— Ты видел Орхус, да и то только сквозь туман! Ты пишешь о западном побережье, используя все трюки своего ремесла, чтобы заставить читателя подумать, что ты великий путешественник и наблюдатель! Это дешево и просто недостойно давать возможность читателю познакомиться с подобными воображениями, когда он вправе ожидать чего-то лучшего!

— Генриетта, я никогда не прощу тебе того, что ты сейчас сказала! Никогда! — злобно прошептал Ханс Кристиан и начал собирать разбросанные листки.

Но Гетти опередила его. Как маленькая фурия она схватила листки и повернулась к нему лицом.

— Мне все равно, простишь ты меня или нет! Но однажды ты будешь благодарен мне за то, что я сейчас сделаю. Я сожгу эти ужасные излияния в своем камине листок за листком, и с каждой пепелинкой, вылетающей из трубы, будет нестись моя молитва, чтобы никогда в жизни ты больше не нанес подобного оскорбления хорошему вкусу!

Она пошла в сторону дома, но ужас придал ногам Ханса Кристиана невиданную скорость. Как яростное животное, чьему детенышу угрожает опасность, он бросился за ней и преградил дорогу.

— Отдай мне это! — закричал Ханс Кристиан, грубо схватив ее за руку. Он отнял у нее страницы и засунул внутрь пиджака, боясь, что она снова может их отнять. Они стояли лицом к лицу и с яростью и ненавистью смотрели друг другу в глаза.

— Дурак! — выдохнула Генриетта и убежала, а Ханс Кристиан так и остался стоять на месте ссоры.

— Она еще называет меня дураком, — наконец пробормотал он сам себе под нос через плотно сжатые зубы. Затем он побежал прочь из сада, вниз по улице по направлению к мансарде, которая все еще была его домом.

— Ты несешь золото, а я яйца, — сказала аист мама. — Но ты-то принесешь его только раз, а я несу яйца каждый год! Благодарности же не дождется ни один из нас! Вот что обидно!

— Довольно и собственного сознания, женушка, — сказал аист отец.

— Ну, его не повесишь себе на шею. Оно тебе ни корма, ни попутного ветра не даст! — ответила аистиха.

«Дочь болотного царя»

Прошло две недели, а от Генриетты не было ни слова. Ханс Кристиан беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Хозяйка с любопытством посмотрела наверх и подумала, как долго еще смогут вынести такую нагрузку протертые места в ее ковре. Затем Ханс вышел из дома и пошел бродить вдоль канала, но это не помогло ему избавиться от грустных мыслей. Он был почти уверен, что ни за что на свете не хочет оказаться в том месте на набережной, где много лет назад он впервые встретил Генриетту. Он был сильно зол на нее. Почему она решила разорвать их отношения именно в это время, когда он был влюблен и написал почти половину новой книги? Разве она не знает, что ему нужен кто-то, с кем бы он мог обсуждать свои самые потаенные чувства, что только она одна обладала способностью понимать их и отбирать наиболее ценные идеи от незначительных.

Что характерно, ему совершенно не пришла в голову мысль, почему он был влюблен в одну девушку и так глубоко ранен разрывом с другой, что даже не мог писать.

В конце концов, под предлогом консультации по грамматике он пришел в дом Коллина и открыл Эдварду свое сердце.

— Наконец-то я влюбился, — произнес он, пристально глядя на потолок, на котором игра света создавала причудливые образы. Кабинет был уютным и теплым, и вся атмосфера навеивала мысли об откровенных разговорах.

— Я видел много хорошеньких лиц, но никогда не встречал такого прекрасного, как у нее. У нее огромные карие глаза и…