Виктория Торопова - Сергей Дурылин: Самостояние

Не будем приводить здесь всё стихотворение — оно довольно большое. Далее Сидоров вспоминает и студию Крахта на Пресне, и молодых Волошина, Садовского, Эллиса. А заканчивает так:

…Шестнадцать лет! На огненной планете!Столь многих нет — и мнится чудом мне,Что мы с тобой у Макса в кабинетеЧитаем повести о старине.

Должно быть, это судьбы повелелиИ думать радостно, что сужденоВ благословенно-горьком КоктебелеМинувшему быть с будущим — Одно!

У Дурылина творческий подъём. Он пишет много стихов, поэтические зарисовки «Старая Москва», шестую тетрадь «В своём углу». Возле него, как везде, собирается молодёжь. Он ходит с мальчиками на дальние прогулки в горы, говорит с ними о том, «о чём когда-то, под другою луною» он говорил с Мишей Языковым, с Колей Чернышёвым. Его редкий дар открывать людям глаза на лучики солнца, которые, как странники Божии, проникают в просветлевшую вдруг душу, давно уже отметил юный Серёжа Фудель.

В это лето Сергей Николаевич подружился с Максом Волошиным, с которым познакомился в 1912 году в доме М. К. Морозовой. Но тогда Волошин периода его «блуждании» не вызвал симпатию у Дурылина. Теперь же он полюбил его. И взаимно. Их дружба и переписка оборвались лишь со смертью Волошина в 1932 году. А сейчас в Коктебеле Дурылин посвятил стихотворение «этому новому для меня Максу, — мудрецу, поэту, мыслителю, человеку»:

Я знал тебя на севере, где Город,Юродствуя о дьяволе, стоит,Где облик человеческий расколот,Как статуя, о сталь холодных плит.

С тех пор прошло… нет, не пятнадцать лет:Десятилетий топких вереницы, —Коль хронологию имеет бред,И у бесов есть счётные таблицы.

И я пришёл к тебе на юг. ВнимаюТвоим речам и мудрым, и простым.Смотрю на дом, на книги. И сверяюТвой новый облик с ведомым былым.

И над тобой, над новым я стою,Как над осенней плодоносной нивой.Каким дождём Господь кропил твоюПшеницу волею многолюбивой!

И, сев приняв, хранил его покоем,Таил в земле, в сей скрыне глубины,И для налива — зноил ярым зноем,И нежил ветром ширь его волны.

И пажить — вот — под золотом густым:Она питать, не только тешить может,Как колосом разгульно молодым.Блажен, кого Господь, любя, умножит

И осчастливит ростом и страдою,И всходами, и жатвой золотой!Я, как над нивой зрелой, над тобойСтою — и радости своей не скрою!

Волошин подарил Дурылину машинописный экземпляр поэмы «Путями Каина» с дарственной надписью: «Милому Серёже, принёсшему мне на-голосок из самых глубоких недр русских пропастей — с братской любовью — Макс. Коктебель, 2 сентября 1926».

Высоко оценил Волошин поэтический цикл «Старая Москва» (не опубликован), где каждое стихотворение посвящено или конкретному лицу, или типажу. Эти стихи он читает и перечитывает вслух всем, кто к нему зайдёт. «И каждый раз всё с бо́льшим чувством. Есть некоторые строфы (особенно в „Купце“, в „Генерале“, в „Протоиерее“[327]), которые не могу читать без подступающих слёз. Какая прекрасная и полная книга это будет. „Украдкой грудь крестя прадедовским крестом“ — это одно из самых жгучих для меня мест»[328]. Одно из стихотворений цикла Дурылин посвятил Григорию Алексеевичу Рачинскому (1859–1939) (который своим студентам казался похожим на Гомера): «В память и благодарность дружбы и единомыслия. С любовью С. Д.»:

В нём летопись преданий всех московских,Страница за страницей, вплетенаВ живую повесть мнений философскихИ анекдотов от КарамзинаДо Брюсова и Мережковских.…………………………………И головою с бобриком седымПоникнув над мистическим трактатом,Как часто кажется он молодымИ каждому, — по музе, — братом.Всё старилось с годами перед ним,Всё молодое: Брюсов, Белый, Эллис, —Лишь молодо под солнцем молодымЕго седины снежные белелись![329]

Когда в 1927 году в Москве открылась персональная выставка акварелей Волошина, Дурылин по его просьбе выступил на вернисаже с докладом о его творчестве «Киммерийские пейзажи М. Волошина в стихах»[330]. Он проанализировал и поэтические, и живописные творения и, в частности, развил признание самого поэта: «Мои стихи о природе утекли в мои акварели». «Собрание сочинений Максимилиана Волошина, — сказал Дурылин, — было бы полным в том случае, если б страница стихов чередовалась со страницей его рисунков». Волошин подарил Дурылину своё стихотворение, переписав его на акварельный рисунок, на котором изображены дом поэта, Карадаг и коктебельский залив, освещённый луной. «Милый Серёжа, — написал он, — позволь мне посвятить тебе это стихотворение, написанное воистину „на дне преисподней“ — в 1921 году в Феодосии:

Я не сам ли выбрал день рожденья,Век и царство, область и народ,Чтоб пройти сквозь муки и крещеньеСовести, огня и вод?Апокалипсическому зверюВверженный в зияющую пасть,В скрежете и в смраде — верю!Верю в правоту верховных Сил,Расковавших древние стихии,И из недр обугленной РоссииГоворю: Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закалаПрокалить всю толщу бытия…Если ж дров в плавильной печи мало,Господи! — вот плоть моя…»[331]

Особенно тесно Сергей Николаевич общается в Коктебеле 1926 года с Сергеем Михайловичем Соловьёвым. Дурылин относится к нему с тёплым участием. Сожалеет, что тяжело ему жить, так как «ему скучно, если никто не говорит о своих „верую“, и он рвётся в бой, вызывая на прения — меча камни из пращи своего собственного „верую“. Меняя „верую“ славянское на „credo“ латинское, потом латинское — на славянское, наконец, опять славянское — на латинское, — он погубил этим „credo“ в себе поэта. <…> Каждый стих его теперь — „верую“, каждое слово „credo“» [332].

У Волошина Дурылин познакомился с художником Константином Фёдоровичем Богаевским, который жил в Феодосии и пешком приходил к своему другу Волошину. С его картинами Дурылин был знаком раньше по выставкам и восхищался ими. Теперь его очаровал сам художник. «В Богаевском есть тот долгий и мудрый настой тишины, который делает глубоким искусство и душу художника. <…> Это один из тишайших людей, которых я только видел <…> и вместе с тем это — „взыскательный художник“, самый строгий судья своего искусства, — притом не выключающий из объектов этого суда и души своей. <…> Дело в том, что он не пишет „с натуры“, что всё на его вещах: горы, море, небо, деревья — созданы им в его собственные шесть дней, правда, из материалов библейского шестидневства. <…> Крым Богаевского — трагический, царственно-пустынный, героически-безмолвный, страдальный и прекрасно-умирённый надзвёздным покоем неба, — вечен. Богаевским провидено некое лицо земли, верный образ „её самой“, — прекрасное, царственное лицо…»[333] Дурылин мечтал написать книги о Волошине и о Богаевском, собирал материал, но… всё сгорело в Киржаче при пожаре в 1933 году.