Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Гашин (Федор) из Калошина рассказывал, что своими глазами видел, как селезень из-за своей «похоти» к утке убивал утенят. Он видел это и на своих домашних (охотничьих) утках и у диких. Я спросил: «Значит, селезень плохой семьянин». — «Очень плохой», — ответил Гашин. «Да, — сказал я, — он летает по чужим уткам, но все-таки гнезда-то своего основного держится». — «Держится, — сказал он, — да что из этого. Он держится из-за похоти, все шваркает, шваркает около гнезда. Это слышит ласка, слышит хорек, слышит ворона. Он-то, конечно, уплывает, ему что, а по его крику хищники открывают гнезда и разоряют».

Негодяй Лахин так представил населению дело, что я в согласии с охотниками-большевиками хлопочу против спуска озера. Он так истолковал им и мою статью о «шарах». Ко всему этому статья, по-видимому, взволновала и мелиораторов, по слухам, они опрашивали население за и против спуска озера. Нашли кого спрашивать. Я получил повестку от инженера Власова на заседание по поводу спуска озера. Серега Тяпкин рассказывал, что в чайной собрались пьяные, кто грозился убить меня, кто расстрелять. Я рассказал в чайной, что я не против спуска озера, но памятник природы мне как человек, если человек заслужил смерти, то его перед казнью судят, так и озеро, прежде чем спустить, надо позвать ученых, пусть они докажут нам, что это озеро не нужно. А если окажется, что богатства озера больше выгоды от его травы. Людей в чайной, кажется, я совсем успокоил, но я представляю себе возможность настоящего бунта, если вдруг выйдет запрещение спуска озера. Гашин сказал: «Я считаю, жизнь человека дороже всего на свете, и потому озеро должно быть спущено».

<Приписка на полях> Легенда о человеке с шаром в чайной.

17 Июля. Молодежь всегда остается с длинным носом, потому что она не может смотреть на то, что происходит у себя под носом: молодежь тянет вдаль. Я, однако, и не всякую старость считаю за мудрость: молодежь остается с длинным носом, а глядящие накоротке просто с носом. Я это знаю.

<Приписка на полях> Письма из Московского Полесья. I. О шарах.

Получил записку от инженера Власова приехать «на созываемое Мозом заседание для обсуждения вопроса о спуске Заболотского озера». Записка была написана карандашом неразборчиво, и слово Мозом (Мое. Земельным отделом) я разобрал как «мною» и подумал, что инженер Власов, заведующий осушением — делом выпрямления реки Дубны с целью осушения края, собирает нас к себе в болотную квартиру. Я с волнением понял, что статья, как это бывало, как пуля попала в самую жопу.

Я так заинтересован в этом деле, я бросил все свои другие дела и пустился искать болотную квартиру инженера Власова. Но я еду теперь как враг народа, если <4 строки нрзб.>.

Внизу подо мной летние облака, между ними ничего не видать в глубине. Вы подумаете, я лечу высоко на аэроплане, но нет: я плыву по Заболотскому озеру на лодке и смотрю с ее носа в глубину отраженного неба. Ни попросивший у меня места в лодке секретарь ячейки, ни нанятые мною гребцы не думают, что я просто любуюсь отражением неба в тихой воде. Они думают, что стараюсь разглядеть на дне озера шары водоросли Claudophora sauteri. Старший гребец был тот самый, кто первый недавно подвез меня к месту нахождения водоросли, после чего я написал заметку в защиту этого необыкновенного растения ледниковой эпохи, оставшегося теперь только в двух точках земного шара, где-то на севере Германии и в этом Заболотском озере. Если бы гребец, местный крестьянин, знал, что моя защита шаров послужит препятствием к спуску озера, он выловил бы все эти шары, выбросил их в яму и закопал. Секретарь ячейки едет собирать материалы с горделивою целью написать «опровержение». В его глазах я враг народа вернее всего как человек, увлеченный какими-то личными делами в ущерб общественному. Гребец смотрит проще. Вот там виднеется местечко, называемое у рыбаков «тоня Троцкого». Название родилось в тот момент, когда мимо тони проезжал Троцкий на утиную охоту, случилось в этот момент рыбаки вытащили тоню, полную рыбы. И название тони навсегда осталось за Троцким. Я почти никогда не охочусь за утками и презираю охотников за ними из интеллигенции, утка — это дичь для охотников-промышленников, а охотник-артист не считает это даже охотой. Но разве простецкие люди поймут это. Они считают меня вольным или невольным агентом интересов тех высших столичных охотников, для которых я под предлогом охраны шаров добиваюсь охраны утиной охоты, баловства.

Все сошлось роковым образом против меня. Я известный охотник, каждый день меня видят, как я натаскиваю собак в болотах, и я же написал статью в защиту «шаров». Охота в этом краю полупромышленность. Натаской собак можно кормиться. Никто здесь не подумает назвать мое занятие баловством. Но чтобы егерь мог написать статью против осушения болот, — это совсем непонятно. Между тем я даже не знал, что заметка моя напечатана. Я просто зашел после натаски в чайную, и тут мне сказали: «Хорошо, что вы вчера не зашли, в чайной были пьяные, все кричали: расстрелять его, утопить его в болотах!» Немало волновались люди трезвые, от которых я это узнал. К сожалению, их было немного. Я им рассказал, что не писал статьи против спуска озера.

Я им так объяснил:

— Пьяные люди хотели вчера меня расстрелять и утопить. Пусть! Вправе все-таки я требовать себе суда и на суде защитника? Так и озеро, без суда приговоренное к смерти, через меня требует себе суда. Я не против спуска, но призываю ученых на суд.

Потом я сказал еще понятней:

— Многие из вас, когда в доме умирает свой человек, зовут свидетеля смерти, попа, доктора или нотариуса. У озера тоже, может быть, есть завещание, оно потом обогатит вас, но сказать об этом оно может только ученому.

Сидевший в чайной на это сказал:

— Позвать попа, как ловко сказано! Знает, что сказать!

Но, конечно, втайне остались при своем. А вечером я получил приглашение от главного инженера, заведующего всей мелиорацией края.

<На полях> Кроншнепы. Он все кричит одно: «Виж, виж, виж!» А я сижу за кустом и говорю ему: «Ты-то меня видишь, а я-то тебя не вижу».

Заболотский пастух с жалейкой приходил ко мне на день. «Что будешь делать?» — «Уток ловить». Вечером он меня дожидался. Сломалась дудка. «Ты пой, а я буду слушать». — И я шел и слышал пение.

Как муж в лошадь переделался, а жена в корову.

Хотя я никогда не был народником, но воспитывался среди них, и этика моя народническая. Я всю жизнь приглядывался к мужику, и убеждение мое сложилось прочное, что его все обманывают и что русскому государству как-то вообще нельзя существовать без обмана мужика. Я не народник, но чувствовал себя в народе приблизительно как Миклухо-Маклай на Новой Гвинее среди дикарей.