Лита Чаплин - Моя жизнь с Чаплином

Сначала дедушка пришел в ярость. Ни при каких условиях его ноги не будет в доме этого человека. Но мама и бабушка провели с ним работу, и его автомобиль прибыл в Коув-Вэй вовремя.

Чарли и дедушка пожали друг другу руки и начали общение настороженно, словно пещерные люди, каждый из которых уверен, что другой прячет что-то за пазухой. Но после рюмки-другой хереса, они, казалось, вполне поладили. Оба были родом из Британии и обнаружили достаточно много общего, чтобы обстановка разрядилась. Когда мы сели за стол, Чарли начал подчеркнуто ухаживать за бабушкой, и она была покорена. Он сам искусно порезал индейку, а потом, когда все уже были обслужены и готовы к еде, сбил меня с толку неожиданным вопросом: «Может быть, кто-то хочет прочитать молитву? Это было бы очень кстати». Дедушка согласился.

День был не самый простой для каждого из нас, но, должна сказать, дедушка вел себя учтиво, а Чарли просидел все время послеобеденной беседы, не ерзая от нетерпения и неловкости.

Вскоре после Нового года мы получили приглашение на впечатляющий костюмированный бал, который давала актриса Мэрион Дэвис. Он должен был проходить в огромном зале в отеле «Амбассадор», ожидались тысячи гостей, представители элиты — кинозвезды, общественные деятели и другие известные люди, — и денег на него не жалели. Чарли пообещал, что мы будем, как он сказал, поскольку очень нежно относится к Мэрион.

Решив, что мы будем одеты как Наполеон и Жозефина, он немедленно — и сам лично — заказал костюмы. Когда они прибыли, как раз перед балом, я волновалась, что моя беременность испортит грациозные линии платья императрицы, но Чарли показал, как крой исторического костюма делает выпуклости незаметными. Потом, удовлетворенно улыбнувшись, он сказал: «Так или иначе, ты не представляешь, насколько тебе повезло. Другой Наполеон так и не смог сделать свою Жозефину беременной».

Это был один из тех немногих драгоценных моментов, когда он хотя бы вскользь упомянул о своем грядущем отцовстве, и я не могла не сделать свой комментарий:

— О чем это ты? Ты чувствуешь, что тебе повезло?

Улыбка исчезла.

— О, чрезвычайно! — сказал он с саркастической ноткой в голосе, повернулся и вышел из комнаты.

Даже горечь из-за холодности Чарли не могла омрачить мою радость от костюма. Платье было волшебным. Бархатное, бледно-голубое, с щедро расшитой искусственными жемчугами и бриллиантами верхней частью корсета, с завышенной талией и бесстыдным декольте. Мама, волновавшаяся не меньше моего, выложила бархатное платье, перчатки и инкрустированную драгоценными камнями диадему и помогла мне одеться. Длинные, глубокие складки юбки совершенно скрывали мою беременность. Мама надела диадему на мою голову, повернула меня так, чтобы я могла видеть себя в зеркале, и заявила: «Ты великолепна, Лиллита. Дедушка с ума сойдет, если увидит, насколько открыт лиф, но ты — настоящая мечта!»

Я поцеловала ее и поспешила в комнату Чарли, чтобы предстать и дверном проеме во всем имперском величии, словно в раме. Чарли, полностью одетый в наполеоновский костюм, стоял перед собственным зеркалом, внимательно осматривая себя и пытаясь решить, с правой или с левой стороны груди приколоть орден Почетного легиона. Когда я вспомнила фотографию моего дедушки, на которой орденская ленточка была слева, Чарли кивнул и принял предложение. Потом, отступив от зеркала, чтобы иметь лучший обзор, он с особой тщательностью пристроил на голове широкую шляпу, просунул правую ладонь за борт мундира и секунду или две внимательно изучал свое отражение. Потом взглянул на меня, сказал: «Ты выглядишь прелестно — пойдем», — и зашагал походкой императора из комнаты.

Бал был ослепительный. С высокого потолка огромного зала свисали вращающиеся хрустальные люстры, бросающие цветные блики на созвездие знаменитостей, заставляя сверкать их бриллианты и жемчуга. В баре предлагался огромный выбор напитков, хотя, кажется, все пили шампанское, по всему залу тянулись столы с закусками, начиная от множества разных видов канапе до блинчиков, подогреваемых на огне в закрытой посуде. Стол украшали ледяные фигуры в обрамлении листьев мяты и папоротника и декораций из папье-маше, подобранных по контрасту или в тон. Снующие официанты были одеты в атласные панталоны до колен, черные башмаки с серебряными пряжками, белые парики и прочие атрибуты костюма французского суда в пору его расцвета. Эрл Бертнетт и его оркестр отеля «Балтимор» играли безостановочно, и зал гудел от оживления.

Даже гул тысячи голосов, звуки музыки, звяканье тарелок и стаканов не взволновали моего невозмутимого императора, остановившегося при входе с нашим приглашением в руке. Мелькали тысячи лиц, некоторые полностью измененные гримом и прической, но в большинстве своем узнаваемые немедленно. Возле нас были шах и арабская танцовщица — Рудольф Валентино и Наташа Рамбова. Позади них стояли Лилиан и Дороти Гиш, одетые, как героини фильма «Сиротки бури» (Orphans of the Storms), и разговаривали с Джоном Гилбертом в образе принца Давило. Кроме них, я заметила сестер Дункан, Вивиан и Розетту, в виде Топси и Евы, и супругов Любичей, одетых как Ромео и Джульетта. Это было комическое зрелище, так как Любич не смог скрыть корсетом свой толстый живот и не жевать длинную сигару. А неподалеку болтал в кругу друзей Уильям Рэндольф Херст, знаменитый американский газетный магнат, наряженный Генрихом VIII.

Не понадобилось много времени, чтобы вокруг Чарли собрались поклонники, и как только у нас появились немногочисленные, но внимательные сопровождающие, Чарли успокоился. Я в очередной раз была озадачена: это казалось нехарактерным для него, так как обычно он не искал внимания. Я никак не могла понять Чарли: он не терпел лести, когда был единственным артистом, когда же вокруг были другие — а в тот вечер так оно и было — он боялся, что его обойдут вниманием.

Мэрион Дэвис, одетая в очаровательное белое довоенное платье с кринолином, пересекла зал, подошла к нам и обняла Чарли. Впоследствии мы так хорошо узнали друг друга, что делились подробностями личной жизни, но в ту первую встречу она меня игнорировала. А я не возражала. Я с удовольствием смотрела на нее. Она была очень хороша собой и полна жизни, на свое заикание она так мило не обращала внимания, что оно было привлекательным, и она так женственно льнула к Чарли, что я была скорее польщена, чем расстроена.

Еще я была польщена тем, что мужчины хотели танцевать со мной, и я танцевала то с одним, то с другим, хотя и просила знаком разрешения у Чарли, а он кивал в ответ. Каждый делал мне комплименты, и пусть я смущалась и краснела, но должна признать, что большую часть этого вечера чувствовала себя самой красивой женщиной в зале, который означал для меня весь мир. Я себе нравилась; впервые за долгое время я чувствовала себя чистой и защищенной, и я была личностью. В эти чудесные часы я была Жозефиной и очаровывала всех своей красотой и утонченностью.