Лев Разумовский - Моя коллекция

Дома я рывком сбрасываю пальто и пробегаю по комнатам. Дети спят, тетя Соня сопит в своей комнате, — все ладно. Возвращаюсь на кухню. Лена стоит в пальто в той же позе, прислонившись к косяку двери. Взгляд неподвижен.

На часах половина первого.

Мисюська

Социально опасный тип. Существо женского пола неопределенного возраста.

(Примечание: Изредка встречаются мисюси мужского пола — тогда мисюсьство принимает резко патологические формы.)

Основная черта: неукротимая потребность изливать свою душу, неистребимая любовь к своей жертве.

Жертву свою преследует настойчиво, неутомимо, последовательно.

Глупа в изрядной степени, болтлива в чрезмерной, тактична в нулевой.

Интеллектуальна, склонна к нежным и высоким чувствам, либеральным взглядам, наукообразным выражениям, которыми считает своим долгом делиться с современниками.

Обладает свойствами рыбы-прилипалы.

Средства борьбы:

Дуст, хлорофос, дэта, антимоль, дихлофос не помогают.

Гомеопатия бессильна.

Терапия бесполезна.

Рекомендуется резкое хирургическое вмешательство, желательно на ранней стадии обмисюсивания жертвы.

Муркис

Лена вернулась с Муркисом из сада очень взволнованная и возбужденная.

— Ты знаешь Ларису Владимирскую, нашу соседку?

— Это такая высокая блондинка, мать Таниной одноклассницы?

— Да. Я сегодня встретила ее в саду, и она буквально набросилась на Муркиса. Она сказала, что он красавец, что он вылитый ее Пушок, который прожил у них двенадцать лет, а месяц тому назад вышел погулять во двор и пропал. Она кормила его парной телятиной, он по полгода проводил на их даче под Лугой, поэтому ему хватало воздуха и витаминов, а когда он болел, она выписывала ему лекарства из Вены, но он пропал, и теперь дети и она в страшном стрессе, и она уже не спит целый месяц и живет только на седуксене. И ты знаешь, что она предложила?

— Нет, — вяло ответил я, немного окосевший от подробного жизнеописания Пушка Владимирского.

— Она попросила отдать ей Муркиса, потому что он как две капли воды похож на ее Пушка, и она, когда увидела его, даже задрожала. Когда она говорила, у нее были слезы на глазах.

— Ну и что ты ей ответила?

— Я сказала, что посоветуюсь с тобой. Вообще, она так переживает… Я подумала, может быть, там, под Лугой, Муркису будет лучше жить на воздухе и на телятине, чем в нашей мрачной квартире с видом на помойку… Но, с другой стороны, так неохота его отдавать… Мурик! Ты мой маленький! Ты мой хороший! Ты мой красавчик! А ты знаешь, что она мне предложила?

— Не знаю.

— Они богатые люди, муж директор фирмы, это их «Мерседес» стоит у нас во дворе, в общем, она сказала, что она за Муркиса отдаст хоть сейчас пятьсот долларов!

До сих пор я слушал всю эту дребедень рассеянно, отстраненно фиксируя происходящую в Ленинской душе борьбу человеколюбия с котолюбием. Зная Лену очень хорошо, я решил действовать осторожно и окружать ее издалека, чтобы не спугнуть рыбку.

— Я помню мать Ларисы. Славная такая старушка. Что-то ее давно не видно.

— Она умерла уже года два тому назад.

— Говорят, она была певица?

— Отличная! У нее было прекрасное меццо-сопрано.

— А отец Ларисы жив?

— Ну что ты! Он умер давно, еще до смерти матери.

— Значит, она сирота? — начал я сужать круги.

— Конечно! Круглая! И поэтому она была так привязана к этому коту!

Рыбка сама стремительно приближалась к крючку. Теперь нужно было подвести ее поближе.

— Ты говоришь, что она была очень расстроена?

— Это не то слово! Она рыдала у меня на плече!

— Рыдала? Это ужасно!

— Да, рыдала. Она сверхэмоциональна и вообще истеричка.

— Да, — с тяжелым вздохом сказал я, — дела… Что же делать?

— Не знаю. Конечно, Муркиса жалко, но, наверно, придется отдать…

Рыбка клевала. Пора была подсекать.

— Ты говоришь, она уже месяц на седуксене?

— Да. И каждую ночь плачет.

— Ну что же, — сказал я со вторым тяжелым вздохом. — Круглая сирота, истеричка, сидит на седуксене… Ничего не поделаешь, надо отдавать.

— Надо отдавать, — как эхо, отозвалась Лена.

— Утешить сироту…

— Утешить, — сказала Лена, и глаза ее увлажнились.

— За пятьсот долларов! — рванул я удочку!

Лена тупо посмотрела на меня, как бы сквозь стекло, потом гордо выпрямилась и изрекла:

— Друзей не продают!

Потом подумала и добавила:

— А ты знаешь, что она мне предложила напоследок?

— Не знаю, — ответил я, как-то сразу утратив интерес к вопросу.

— Она сказала: «Пока вы с Левой будете решать, зовите его с сегодняшнего дня Пушком. Пускай привыкает».

— Ну вот еще! — возмутился я. — Никаких Пушков! Ишь, чего захотела! Муркис останется Муркисом. Это принципиально! А уж если хочет Пушка, тогда еще плюс сто долларов! И ни цента меньше!

Лена грустно на меня посмотрела, схватила Муркиса в объятия, трижды поцеловала между ушами и унесла в другую комнату.

Как мы с Леной на выставку Сморгона ходили

Пришли мы в музей-квартиру Пушкина, надели мягкие тапочки в вестибюле и подошли к кассе. Предъявили свои удостоверения. Строгая девушка — бледная курица — подняла глаза и сухо объяснила:

— У нас индивидуального прохода нет. Только с организованными экскурсиями. Придется вам купить билеты.

— Нам не к Пушкину. Нам к Сморгону.

— К Сморгону? — удивилась девушка и похорошела лицом. — Тогда пожалуйста! О чем речь! Проходите! Это пожалуйста! Это бесплатно!

В зале нас встретила охранная старушка и потребовала билеты.

— Мы к Сморгону.

— К Сморгону? Ага! — как-то злорадно сказала старушка, вроде бы уличив нас в чем-то неприличном.

— К Сморгону. Значит, к Пушкину не пойдете, — уточнила она.

— Не пойдем.

— Тогда только четыре зала. А дальше вам нельзя.

— Мы поняли.

— Потому что дальше — пушкинские залы, — подытожила старушка, — а у вас билетов нет.

— Нет, — сознались мы. — Но нам к Пушкину не надо. Мы и не пойдем.

— Потому что у вас билетов нет! — припечатала старушка, утвердив себя окончательно.

Начали мы смотреть. Живопись удивила. В скульптуре Сморгон резкий, дерзкий, декларативный, грубый, а в живописи — приглушенный, туманный, поет полушепотом и в задушевность тянет, цветом играет сдержанно, как бы боится крикнуть… «Горицкий монастырь» — красиво, «Горицы» — хорошо, остальные — по-разному.