Юрий Герт - Эллины и иудеи

В 1859 — 1879 годах евреи получили право жить вне черты оседлости, если они являются:

1) купцами первой гильдии;

2) лицами с высшим образованием (отсюда — совершенно особая роль, которую имело высшее образование для евреев;

3) аптекарскими помощниками, дантистами, фельдшерами, фармацевтами; 4) ремесленниками — без права жительства в Москве и Московской губернии; 5) отставным нижним чинам — отслужившим 25 лет "николаевским солдатам״ (оба моих прадеда по отцовской и материнской линии были "николаевскими солдатами", отчего и жили не в черте оседлости, а в Астрахани).

Евреям не разрешалось покупать землю даже в пределах черты оседлости.

В 1887 году была принята процентная норма для поступающих в средние и высшие учебные заведения: в черте оседлости — 10% от числа поступающих, 5% — вне черты оседлости, 3% — в Москве и СПб. В некоторые учебные заведения доступ для евреев был закрыт совсем: в военно-медицинскую академию, в театральные училища в Москве и СПб и др.

Практически евреи не имели права на государственную службу. По положению 1870 года, число гласных и членов городских управ не могло превышать одной трети — из нехристиан; городской голова должен был избираться только из христиан. По положению 1890 года, евреи не допускались до участия в земских избирательных собраниях и съездах.

По уставу 26 августа 1827 года евреев брали в рекруты с 12-летнего возраста. В кантонистских школах их готовили к военной службе. В действительности нередко хватали даже 8-и 9-летних детей. В кантонистских школах обращали от трети до половины детей в христианство. В 40-х годах Святейший синод издал новое наставление священникам военных заведений с целью ускорить "подготовку" еврейских детей к крещению. Крестили целые отделения — поголовно, силком. Во многих случаях кантонисты предпочитали покончить с собой, но не менять веры. Известен рассказ одного из кантонистов о том, что во всей его роте в 1845 году остались лишь два еврея -остальные, отказавшись креститься, наложили на себя руки: трое перерезали себе горло, двое повесились, некоторые утопились в реке.

В конце 1840 года Николай I учредил комитет "для коренного преобразования" евреев в России". Были учреждены еврейские училища "в духе, противном нынешнему талмудическому учению; уничтожены кагалы; запрещено ношение особой еврейской одежды; евреи разделены на полезных13, т.е. купцов, ремесленников и земледельцев, и прочих..." Эти меры просуществовали до 1855 года, т.е. до смерти Николая I. Евреи сопротивлялись, но закончившие такие училища были первыми, в совершенстве усвоившими русский язык и впитавшими русскую культуру.

По требованию самого Николая I в 1844 г. был введен налог за ношение длиннополого сюртука, в 1848 г. — за ношение ермолки, а в 1850 г. еврейская одежда запрещается полностью.

Летом 1856 года правительство отменило положение о кантонистах, по отношению к воинской службе евреи уравнивались с остальными подданными.

В эпоху реформ Александра II рассматривался вопрос об отмене черты оседлости. За отмену высказывались многие высшие чиновники, в том числе министр внутренних дел. Однако комитет по еврейским делам отклонил это предложение, и Царь согласился с мнением комитета.

Черта оседлости существовала в России до 1917 года. Декларация Временного правительства от 20 марта 1917 года отменила все антиеврейские законы, в том числе и черту оседлости. Евреи получили наконец те же права, что и другие жители страны14.

13 Вот когда в качестве официального появляется в России термин "полезный еврей", впоследствии получивший саркастический смысл.

14Составлено по различным источникам, в частности по "Большой энциклопедии" под ред.Южакова, т.9, ст. "Евреи", 1902 г.

В апреле 1988 года продолжали развиваться события в Карабахе.

В апрельском номере "Октября" заканчивалась публикация романа Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", изъятого органами госбезопасности у автора в 1961 году и впоследствии изданного за рубежом. Помимо грандиозного эпического полотна, изображавшего события периода Отечественной войны, читатели впервые смогли составить представление о едва ли не самой запретной теме — о еврейском вопросе в нашей стране. В том же апреле "Дружба народов" напечатала записки Якова Рапопорта — одного из участников "дела врачей" 1953 года. Мне казалось, тщательно оберегаемому невежеству, слепоте, неинформированности в "еврейской проблеме" пришел конец. И там, в журнале, одумаются...

Ничуть не бывало. Вышел апрельский номер — и в нем "Вольный проезд".

Единственное, что меня радовало, это — что номер вышел без меня...

Между прочим, несколько месяцев спустя в Алма-Ату приехал из США профессор Карлинский, специалист по творчеству Марины Цветаевой. При встрече с Жовтисом он рассказал, что им и его коллегами публикация "Вольного проезда" у нас в журнале воспринята была крайне отрицательно, и присовокупил к этому следующую историю.

Когда в 1924 году Марина Цветаева предложила "Современным запискам" свой очерк, редакция эмигрантского журнала (между прочим, в Париже его издавали эсеры) пришла в смущение. Марине Ивановне было сказано, что редакция бы и рада, но... Поскольку такая публикация может дать повод для упреков в антисемитизме... Тут пришел черед смутиться Марине Ивановне, которая отнюдь не рассчитывала на подобный эффект. Она сослалась... Она сослалась на многое, в том числе — на свое стихотворение "Евреям", написанное в 1916 году. В результате было решено: предварить очерк стихотворением (см. выше: "Кто не топтал тебя..."). Что и было сделано.

Из сказанного следует: во-первых, эмигрантский журнал смутило то, что отнюдь не смутило журнал алма-атинский. Во-вторых, приславшая очерк в Алма-Ату проф. Козлова не могла не знать о публикации названного стихотворения вместе с очерком, но предпочла о стихах умолчать. В-третьих, впоследствии оказалось, что редакция осведомлена о стихотворении "Евреям", но... предоставить ему свои страницы не желает (это при всей своей любви к Цветаевой!..). Недавно оно было напечатано в кишиневской еврейской газете "Наш голос".

Лето 1988 года выдалось для нас с женой необычным. Сделавшись "вольным человеком", я мог располагать своим временем. И вот мы без особых хлопот купили путевки в Чехословакию и в начале июля прогуливались по Карлову мосту. Это был первый в нашей жизни зарубежный вояж. Широченная Влтава, похожая на полноводную Оку, блестела, золотилась под ярким, но не горячим, каким-то комфортным пражским солнцем. Вереница святых и королей по обе стороны моста казалась высеченной не из камня, а из глыб сгущенного, спрессованного Времени. Готика взлетающих к небу соборов взламывала спокойные, плавные линии берегов, создавая ощущение задержанного миг и готового вот-вот вырваться из груди дыхания. Не роскошные (по нашим понятиям) витрины магазинов поражали нас, не обилие столь притягательных маленьких кафе, не великолепная, хотя и странно пустоватая для летней Праги Вацлавская площадь, не безмерная мощь собора святого Витта, и даже не Золотая улица, где в домишке, похожем на средних размеров чуланчик, проживал когда-то кумир нашей молодости Франц Кафка, а — то, что мы ходим здесь, видим собственными глазами все, что можно увидеть, щупаем все, что можно пощупать... Вот что было сногсшибательно!