Поль Зюмтор - Вильгельм Завоеватель

Нового короля Англии поддержало подавляющее большинство местной знати, так что Магнус отступился. 3 апреля 1043 года Эдуард был коронован. На протяжении всех лет его правления скандинавская знать королевства откровенно игнорировала его, точно так же как отказалась участвовать в его избрании. Это пассивное сопротивление особенно отчетливо ощущалось в Нортумбрии, где в 1041 году датчанин Сивард убил последнего местного эрла и занял его место, которое потом удерживал за собой в течение пятнадцати лет. Ввиду этой скрытой оппозиции и учитывая прохладное к себе отношение значительной части англосаксов, не забывших, что Эдмунд Железнобокий оставил после себя двоих сыновей, которые изгнанниками жили в Венгрии и имели не меньше прав на трон, чем их новоявленный правитель, Эдуард все больше опирался на своих нормандских друзей. Одним из первых своих указов он объявил собственную мать изгнанной, а ее имения конфискованными.

Тридцать лет пребывания в Нормандии сформировали характер Эдуарда, а его достаточно зрелый возраст, приближавшийся к сорока годам, уже не позволял ему избавиться от усвоенных привычек. Он оставался чужим для своего народа, который, впрочем, любил его за доброту. Все-таки он был совестливым человеком, хотя и не отличавшимся большим умом. Высокий и худой, с волосами цвета соломы, флегматик со слабым здоровьем и мрачным настроением, легко поддававшийся чужому влиянию, он время от времени стряхивал с себя апатию, ощущая прилив энергии, который быстро иссякал. Его упорство отдавало злопамятностью, а его дипломатичность — двоедушием.

Ставя своей целью, сразу по достижении совершеннолетия, восстановление мира в стране, Вильгельм предпочитал опираться на собственные традиции герцогов Нормандских, чтобы не попасть под влияние того движения за мир, которое разворачивалось под патронатом Церкви и в те годы уже достигло больших успехов в Бургундии и Франции. Решения, принятые на Буржском соборе 1038 года, предусматривали меры, более не ограничивавшиеся благочестивыми пожеланиями и приобретавшие вполне практический характер: отныне ориентировались на создание «лиг мира», объединявших в своем составе жителей одного города или одного региона, которые несли службу в своего рода местной жандармерии. В 1041 году Одилон, аббат Клюнийского монастыря, на соборе в Ницце предложил учредить еженедельный «Божий мир» (Treve de Dieu), который продолжался бы с вечера среды до утра понедельника. Однако стержневой идеей христианского мира оставалось предложение, внесенное полувеком ранее духовенством Аквитании. Оно включало в себя различные аспекты, и его экономические принципы не противоречили в понимании людей того времени религиозным и дисциплинарным целям: защита бедных и охрана церковных владений наравне с борьбой против народных еретических движений, непрерывно возникавших тут и там, а также укрепление феодального строя посредством устранения наиболее дестабилизирующих его элементов. Однако напрасно в 1041 — 1042 годах Ришар, монах аббатства Сен-Ванн, разъезжал по Нормандии, проповедуя «Божий мир»: еще в течение многих лет герцог и его советники, борясь за водворение в своей стране мира, не будут признавать иных мер, кроме тех, что предлагали им обычаи предков.

1042 год ознаменовался важным событием в интеллектуальной истории Нормандии: в монахи Бекского аббатства постригся Ланфранк, ранее возглавлявший соборную школу в Авранше. Он родился в 1005 году в Павии в знатной семье. Больше чем в каком-либо другом регионе Западной Европы города Северной Италии сохранили муниципальные и гражданские традиции Античности. Образование там не стало исключительной монополией Церкви, а городская культура сохраняла более практический характер и не была столь отвлеченной от повседневных нужд, как в других местах, где тон задавала исключительно Церковь. Около 1000 года итальянцы открыли изрядно уже забывшееся римское право, на изучении которого стала специализироваться школа в Болонье. Именно там учился Ланфранк, прежде чем заняться юриспруденцией в своем родном городе. Слава об этом выдающемся человеке достигла далекой Нормандии, и епископ Авраншский, вознамерившись проводить реформы, но не имея вблизи себя достаточно компетентных людей, пригласил его, видимо, в компании нескольких итальянцев, дабы наладить обучение духовенства в своей епархии.

Ланфранк прибыл на берега Ла-Манша в 1039 году. Это был сложившийся человек, твердый в вере и смиренный, совершенно не думавший о личной выгоде и всецело отдававшийся делу, которому посвятил себя, обладавший отнюдь не созерцательным, а вполне трезвым складом ума; верный и надежный друг, он мог быть беспощадным и непримиримым к врагам; хороший знаток человеческих душ, он умело направлял их. Убежденный в настоятельной необходимости интеллектуального возрождения Церкви, он вместе с тем считал (для него эти задачи были нераздельны), что требуется укреплять власть государей над их вассалами и авторитет папы римского среди государей. Благодаря Ланфранку герцог Нормандии усвоил некоторые юридические понятия, более или менее прямо заимствованные из римского права, такие, как естественное право и законность, совершенно чуждые феодальным обычаям и весьма плодотворные в политической перспективе.

Видимо, пережив духовный кризис, что в те времена случалось со многими, Ланфранк в один прекрасный день покинул школу в Авранше и удалился в самый бедный из существовавших в Нормандии монастырей — Бек, незадолго перед тем учрежденный и представлявший собой несколько жалких хижин, сгрудившихся вокруг печи, в которой монахи выпекали хлеб. В этой обездоленной монашеской общине, приором которой он вскоре стал, Ланфранк около 1045 года открыл небольшую школу, предназначенную, прежде всего, для обучения послушников, но в которую позднее стали принимать и учеников со стороны. Спустя короткое время весть о школе Ланфранка широко распространилась, так что к 1050 году в герцогстве Нормандском его считали самым авторитетным учителем церковных и светских знаний, а вскоре слава о нем разнеслась по всей Западной Европе.

Ланфранк, его сотрудники и ученики первыми зажгли в своей Бекской школе огонь того, что спустя полтора столетия озарит духовенство всего христианского мира и что позднее назовут «Возрождением XII века». Они, в свою очередь подхватив эстафету монахов Клюни и Флёри, клириков Реймса и Шартра, затерявшихся посреди грубого и жестокого мира, открыли наследие каролингской эпохи, «каролингского возрождения», в котором гармонично сочетались, зачастую не вполне понимаемые, античная мысль и патристическая экзегеза. Они по крохам собирали этот скромный интеллектуальный багаж, осмысляли, усваивали его. В этом движении за интеллектуальное возрождение проявились две тенденции: одна, аскетическая и монашеская, рассматривала изучение книжной премудрости как простую подготовку к lectio divina, изложению христиан-ских догм в форме комментария к Библии. Вторая, возобладавшая в школах Реймса и Шартра, признавала самостоятельное значение школьного преподавания, в качестве цели которого рассматривалось познание человека как такового.