Андрей Жуков - Барон Унгерн. Даурский крестоносец или буддист с мечом

После некоторой паузы и спокойным покровительственным тоном он добавил:

— Свое недовольство спрячьте! Недовольные были… Шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток… а попали еще дальше — на тот свет… Дедушка послал в погоню торгутов, которые перестреляли беглецов всех… До единого.

Борис помолчал, обвел нас глазами и с легкой улыбкой продолжал:

— А что дедушка иногда любит протянуть ташуром, так это началось с тех пор, когда кто-то сравнил его с Петром и его дубинкой… Кладите рукавицу в шапку — пусть бьет, больно не будет… — И зашагал прочь, выделяясь среди других своим малинового цвета халатом, на котором желтели есаульские погоны, и в папахе, которая еще более увеличивала его и без того саженный рост. Мы переглянулись и молча разошлись. Наша новая, неприятная страница жизни началась».

Воспоминания Хитуна рисуют нам вполне определенный портрет русского белого офицера. Этому офицеру присущи чувство собственного достоинства, память о традиции, когда физическое оскорбление, нанесенное офицеру и дворянину, можно было смыть только кровью. Офицеры, пришедшие в унгерновскую дивизию, со стороны позволяют себе возмутиться нарушением этой традиции («мы были близки к восстанию…»). Но они совершенно неспособны постоять за свою честь, они не могут объясниться с начальником, позволившим себе рукоприкладство. Вместо этого они вступают в переговоры с посредником, который должен объяснить им, почему в этой дивизии командир имеет право бить своих офицеров. Борису — ветерану дивизии барона Унгерна — даже нет необходимости прибегать к каким-либо угрозам: он просто напоминает о поведении основной массы офицерского корпуса в трагические дни 1917 года: «бегали, прятались, меняли свой облик, речь и даже свои убеждения…» Слабенькая попытка («тоньше комариного писка», как говаривал поэт революции Маяковский) подавлена в зародыше, безо всякого напряжения. И Хитуну вместе с товарищами остается только с завистью смотреть в спину уходящему унгерновскому есаулу… Мог ли барон Унгерн относиться с уважением к подобным рассказчику людям? Вспомним реакцию барона на словесное оскорбление, нанесенное ему генералом Леонтовичем во время Первой мировой войны, — и все наши вопросы сразу же отпадут. Следует заметить, что и среди подчиненных Унгерну офицеров находились люди с высоким чувством собственного достоинства и не желавшие мириться с баронским ташуром. Что с ними было? «Чрезвычайно и опять-таки по-унгерновски любопытно, что барон не расстреливал за проявление самообороны против его ташура, но даже как будто бы с того момента начинал считаться с теми офицерами, которые имели смелость в самый острый для них момент схватиться за револьверы. К сожалению, вспоминается не более двух-трех таких случаев», — рассказывал в 1930-е годы на страницах харбинской газеты «Луч Азии» H.H. Князев, хорошо знакомый с порядками в Азиатской конной дивизии. Он вспоминал, как во время одного из боев у движущегося на огневую позицию артиллерийского орудия соскочило колесо. Барон Унгерн «налетел на командира орудия поручика Виноградова с поднятым ташуром, но офицер столь решительно схватился за наган, что «дедушка» сделал поворот направо, сдержанно выругавшись сквозь зубы. К чести генерала нужно заметить, что происшествие не имело для Виноградова неприятных последствий, — вспоминал H.H. Князев. — Барон стал после этого случая даже… лучше к нему относиться».

Нередко генерал Унгерн пускал в ход свой ташур даже против сотрудников своего штаба. Большинство офицеров знали об этом и совсем не стремились попасть на службу в штаб дивизии. Однажды Унгерн предложил вакантную должность хорошо зарекомендовавшему себя в боях полковнику Парыгину. «Идите ко мне начальником штаба, — предложил барон. — Не думайте, что я бью всех начальников штаба. Вас я бить не буду». «Да я и не позволю», — возразил ему Парыгин. Характерным жестом барон вскинул голову и пристально посмотрел на полковника. «Вот вы какой? А я и не знал».[17]

Барон Унгерн еще со времен военного училища помнил слова Тацита, сказанные римским историком о древних германцах: «Постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю. Выйти живым из боя, в котором пал вождь, — бесчестье и позор на всю жизнь. Защищать вождя, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе, — первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники — за своего вождя». Много позже, во время предварительных допросов у красных и на заседаниях Ревтрибунала, Унгерн неоднократно будет возвращаться к данному высказыванию. «Войско должно воевать не за какие-то выдуманные в последние 30 лет идеи, а по приказу монарха», — говорил барон, по-своему переформулировав слова Тацита. С точки зрения средневекового сознания, средневековой воинской этики рыцарь, не оказавший помощи своему сюзерену, покинувший его в минуту опасности, утрачивал свое право называться «благородным человеком». Потомок тевтонских рыцарей, Унгерн прекрасно знал правила рыцарских орденов. За особые проявления трусости полагалась смерть; менее серьезные ее проявления могли повлечь за собой утрату общественного положения и герба. Предательство своего сюзерена с первых дней существования рыцарства считалось самым тяжким преступлением для любого воина. За предательство рыцаря могли подвергнуть любым унижениям и разжалованиям, включая лишение всех знаков отличия, всех почестей и привилегий, которые давало само звание рыцаря, шевалье, благородного человека. «Процедура эта была поистине ужасна», — пишет современный английский исследователь рыцарских традиций Морис Кин. Был разработан целый церемониал, посвященный ритуальному унижению рыцаря-предателя: вначале герольд зачитывал вслух провинившемуся указ магистра об исключении из ордена, согласно которому он лишался всех привилегий и почестей; а для того, чтобы показать всем, что отныне виновный в предательстве, по сути дела, превращался в полное ничтожество, человек, стоящий с ним рядом, давал ему в знак презрения оглушительную пощечину. Можно сказать, что с определенными поправками на время и место действия, барон Унгерн вполне точно исполнял правила средневекового церемониала. Один из офицеров, служивших в дивизии Унгерна, уже в 1934 году, находясь в эмиграции, вспоминал, что считал барон за первейшую обязанность русского офицера: «Он постоянно напоминал своим подчиненным, что после революции гг. офицеры не должны помышлять об отдыхе и еще меньше того — об удовольствиях, взамен того каждый офицер должен иметь одну непрестанную заботу — с честью сложить голову, и лишь смерть одна избавляет офицера от долга борьбы с коммунистами. Такова была бескомпромиссная формула барона, в которой заключалась вся его послереволюционная житейская философия».