Анатолий Левандовский - Кавалер Сен-Жюст

За столом раздались дружные аплодисменты.

— А ведь так оно и было! — воскликнул Леба. — Быстро же все становится известно.

— В данном случае это совсем неплохо, — заметил Робеспьер.

— Я надеюсь, ты так же умерен и человеколюбив, как и в своей прошлой миссии, и дурные примеры тебя не заражают? — спросила Элиза своего супруга.

Вместо ответа он поцеловал ее. Но Сен-Жюст, сидевший рядом, расслышал слова Элизы, быть может умышленно произнесенные недостаточно тихо, и счел нужным возразить:

— Не беспокойся, милая Бабетта, дурные примеры его не заражают, он точно такой же среди врагов, как и дома, под твоим крылышком.

— Да уж надо думать — он не чета некоторым…

— Довольно вам пикироваться, — возмутился Робеспьер. — А тебе, гражданка Леба, давно уже пора простить разлучника.

— Я простила его, — со вздохом сказала Элиза, продолжая нежно смотреть на Филиппа. — Но мне право же хочется, чтобы мой муж всегда оставался таким же добрым и великодушным, каким я знала и знаю его.

— Но при этом не давал бы потачки пруссакам и австрийцам, — добавил Робеспьер.

— Послушай, Бабетта, — снова вступил в разговор Сен-Жюст, — я тебе поведаю нечто, и ты увидишь, что ошиблась в своем милом. Слушайте и вы все, друзья. Однажды, между двумя боями, к нам в бюро явился пьяный артиллерист. Да, он был настолько пьян, что не мог даже изложить свою просьбу и только икал. Я арестовал пьянчугу и отправил в тюрьму. Тут вдруг явился Филипп и — что вы думаете? — дал мне взбучку. А где же забота о рядовом? Где чуткость к меньшему брату своему?.. И так далее и тому подобное. Что же я? Сознаюсь, устыдился и немедленно отправил курьера, чтобы узнать, в чем заключалась просьба канонира, и незамедлительно исполнить ее…

Многие засмеялись; рассказчику послышалось, что Анриетта — громче других.

— Или вот, — продолжал он, изумляясь своей говорливости. — Некий кавалерист, потерявший в схватке коня, обратился ко мне за инструкциями. Лишних коней у нас не было; я дал бедняге письменное распоряжение: временно покинуть поле боя и отправляться в резерв. Взбешенный кавалерист, едва взглянув на предписание, разорвал его в клочки. Я не люблю подобных шуток. Подозвав конвой, я отдал приказ расстрелять безумца на месте. Но к счастью, рядом был Филипп. Он остановил меня, заметив, что храбреца следовало бы не расстрелять, а наградить. По здравом размышлении я согласился с моим коллегой…

Снова все дружно зааплодировали.

— Я знал, что делаю, — сказал вполголоса Робеспьер, обращаясь к Элеоноре.

Между тем многие встали из-за стола. Вокруг Сен-Жюста образовалась группа.

— Ты становишься легендарным, — сказал Давид. — Твои выражения повторяет весь Париж: они сделались крылатыми.

— Вот это, например, — подсказал стройный брюнет, внимательно прислушивавшийся к разговору, — «Мы не принимаем от врага и не посылаем ему ничего, кроме свинца».

— А по какому поводу это было сказано? — поинтересовался Дюпле.

— Эти слова были сказаны австрийцам, предложившим переговоры.

Сен-Жюст внимательно посмотрел на брюнета. Робеспьер уловил этот взгляд.

— Да ведь вы незнакомы. Флорель, рекомендую пламенного патриота и человека необычной судьбы — Филиппа Буонарроти.

— У нас появился еще один Филипп, — улыбнулся Сен-Жюст, пожимая руку Буонарроти. — А ведь я, гражданин, много слышал о тебе.[25]

Действительно, он слышал о новом посетителе салона гражданки Дюпле, да и кто из подлинных патриотов не знал этого итальянца и гражданина Французской республики, потомка Микельанджело и верного ученика Жан-Жака? Питомец Пизанского университета, борец со старым режимом, комиссар Конвента на юге Франции, он прибыл в Париж, когда Сен-Жюст и Леба находились в Эльзасе, и вошел в ближайшее окружение Робеспьера.

Буонарроти стал украшением салона гражданки Дюпле. Натура тонкая, артистичная, он превосходно играл на клавесине и занимался композицией. Вот и сейчас по просьбе гостей он сел за инструмент и взял первые такты какого-то романса…

— Начинается музыкальная часть, для нас сегодня необязательная, — шепнул Робеспьер Антуану. — Поднимемся ко мне.

— Ты удивлен антирелигиозными маскарадами, — сказал он, поправляя фитиль лампы. — К этому мы вернемся, а пока есть дела и поважнее. Меня волнует наше общее положение.

— Но ведь жирондисты казнены.

— Да, казнены. Все: и Бриссо, и Верньо, и Жансонне, и их восемнадцать соратников. Казнена и прекрасная Манон, ступившая на эшафот вслед за бывшим герцогом Орлеанским.

— Я знаю об этом из газет.

— Но ты, очевидно, не знаешь, что перед смертью они держались с редким мужеством и умирали с пением «Марсельезы».

— Ты словно жалеешь о них.

— Нет, я просто вспоминаю… С ними вместе изживаются их мятежи — республика почти покончила с этим. Но вот беда: «государственные люди» оказались не последней нашей заботой.

— Что ты имеешь в виду?

— Нарушение единства в нашей среде. Представь себе: Гора распалась, монтаньяры, некогда дружно боровшиеся против Жиронды, теперь борются друг с другом…

И он рассказал Сен-Жюсту следующую историю.

…Как-то в двадцатых числах брюмера в дом на улице Сент-Оноре рано утром явился депутат Шабо, отнюдь не принадлежавший к числу близких людей Неподкупного: бывший капуцин, человек скользкий и двуличный, он сильно скомпрометировал себя браком с сестрой двух австрийских банкиров, пользовавшихся дурной репутацией. Робеспьер принял Шабо. Предъявив толстую пачку ассигнаций, бывший капуцин заявил, что его вовлекли в финансовый заговор, который он желал бы разоблачить. Робеспьер порекомендовал своему визитеру немедленно обратиться в Комитет общей безопасности, что Шабо и проделал. Его донос Комитету поддержал депутат Базир.

Шабо и Базир обвиняли группу членов Конверта, хотевших нажиться при ликвидации хищнической Ост-Индской компании. Во главе всей аферы стояли депутаты Делоне и Жюльен из Тулузы, тесно связанные с авантюристом бароном де Батцем и поставщиком армии д’Эспаньяком. Чтобы действовать наверняка, ажиотеры думали втянуть в игру Фабра д’Эглантина, видного дантониста, главного докладчика по вопросу об упразднении акционерных обществ, а также рассчитывали на поддержку самого Дантона. С другой стороны, эти же лица, по утверждению доносчиков, подкупили некоторых деятелей Коммуны во главе с Эбером; эбертисты должны были шельмовать честных депутатов, опасных для аферистов. К числу пострадавших причислял себя и Шабо. Чувствуя себя под угрозой, он вступил в сношения с заговорщиками, взял у них деньги для подкупа Фабра, но сделал это якобы с единственной целью — выдать заговорщиков…