Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

Дорогой мистер Гачев, я ободрена узнать, что есть такие сильные личности, как Вы, в России сегодня, чтобы противостоять Западной тенденции постоянно производить и работать, удовлетворяя желания, со все возрастающей скоростью, — за счет других…

С наилучшими пожеланиями Ульрика фон Мольтке.

1.40. Фу, устал. Еще Питер Рэддауэй позвонил — спрашивает: как дела, пригласили ли меня в Кеннан-центр по его рекомендации? — Пока нет. Спрашивал про Москву, и я сказал, что вчера звонил.

— Как Светлана? Процветает?

— Ну, работает. А с едой… — там не попроцветаешь.

Ладно, пора подвигаться. Поеду на велосипеде, что мне Суконик, слава Богу, дал, по холмам и по осени — и пособираю какой фрукт: яблоки, груши, кукурузу — подножно подкармливаюсь тут.

10.30 веч. Бесконечно кушаю тут: яблоки, на дороге набранные, кукурузу развариваю — вместо хлеба хорошо идет с сыром и маслом из земляного ореха. Будто в аванс ем — и читаю с печеньем жестокий анализ Питера Рэддауэя (прислал свои статьи) нашей экономики и перспектив — голода, и похваливаю: как точно и трезво, в отличие от прекраснодушных демократов и прочих ихних советологов. Похваливаю, будто страшную сказку читаю, под чай с тортом на сон в постельке: будто про других, будто не мне, не нам подыхать придется, скрежетать-бегать в поисках мерзлой кукурузы. Добро бы еще — из мерзлой земли выкапывать. Но ведь на асфальте она не растет…

27.10.91. О, какой это яд — читать про Россию отсюда — американские газеты на английском и русском языках! Особенно на русском — «Новое русское слово», которое, конечно, — еврейское слово на русском языке: голос вовремя уехавших и спасшихся от нашей разрухи на готовенькое милое американское житье, — и с удовольствием смакующих бедствия тамошние, откуда и чего избежали, даже сгущая: подкармливая тем свой уют и блаженство — зрелищем избегнутого ада. И все похохатывают, трунят над дураками и России, и советчины, и весь век сей двадцатый у нас освистывают. Будто не поимели тут еврейского культурно-творческого Ренессанса в 20—40-е годы. Да и сейчас — откуда же, разве не из атеистических и коммунистических семей чада-деятели нынешнего расставания: Аксеновы, Ерофеевы и проч.?

А наши газеты, наверное, — мазохистское расчесывание ран…

Что же делать и как жить? Мы, конечно, все равно остаемся в России: наше дело там и вся структура психики — тамошня. Но вот Димка предлагает «зеленую карту» добывать для всей семьи — на основании, что у меня сын — американский гражданин: чтобы имели возможность на время сюда приехать — работать и пожить. Это — стоит. И Св. по телефону одобрила. И для этого мне надо бы себе тут побольше сделать рекламу и прозвенеть. А у меня уж нет Эроса на это: все пути тут перекрыл Эпштейн: он прекрасно вписался по жанру и быту. Печатается везде. А я уж — архаичен, и мне трудно даже компьютер освоить, и в ужасе непонимания — перед всей техникой их счетов, чеков, машин…

Кстати, подумал: вот они потешаются над развалом советско-русской империи и хаосом в быте и корме. Да: оттого, что развалились опоры, стержень, на чем жизнь и быт держались. Ну а вот — прекратись, исчерпайся нефть в мире — что они будут делать, как жить, коли их «кары» замрут, окажутся хламом? А ведь весь их быт и инфраструктура страны на аксиоме вечности автомобиля и бензина построена: все эти расстояния и отдельные домики. Придется все бросать — и сжиматься в стайки деревень на земле, где ходить пешком и лошадей снова разводить.

Ну ладно. Пока целую. Эти два листочка отошлю письмом. А надо уже наперед лекции наготовить. И ответ даме Мольтке переписать, что вчера накатал. Тоже — работать приходится. Только и успеваю в эти четыре дня перерыва отойти от предыдущих дней работы — и подготовиться.

Обнимаю. Ваш Гошка.

Экзистенциальный трепет

Однако неплохо я пристроился с кормом тут, набрав кукурузу на поле и яблоки у дороги: забит ими холодильник. Вот и завтрак из яблок и каши кукурузной и кофе с молоком — и хлеба не надо. И живот не болит: пища здорова, примитивна — не то что их «бесхолестерольные» яйца да сосиски и сласти: чтоб жрать избыточно — и не жиреть. О, как много лишнего производится — и на что ум и изобретательность интеллекта тут тратится!

А ты (размышлял об этом на днях, катаясь на велосипеде и созерцая пир красок осеннего всплеска природной красоты) — уже вышел из стадии-ашрамы самоутверждения в мире сем: что мог — уже сделал, имя кой-какое имеешь, а суетиться на большее пробивание и впечатывание себя — уже не стоит, нет Эросу-энергии, как она вполне есть у 30—40-летних ныне идущих в гору (Эпштейн, Ерофеев и проч. — подфартило им с эпохой…). Хотя у них не будет того качества, что само собой сложилось у меня: они рыночны, продажны, а я — нет. Так что успокойся: и продолжай жить и мыслить-писать, как жил: прослеживая со вниманием происходящее в тебе и вокруг — в ключе положительном, не ругательном, в разуме восхищенном и адресуясь внутрь, к некоей благой сущности Бытия, а не к читателям тем или иным и покупателям из мира сего…

И в этом плане — кукурузка да яблочки, подножным кормом обхождение — это как про Робинзона нам вечно интересно читать, как и Розанов про мучицу стенал, чтоб прислали умирающему в 1918 году…

А культурологические диагнозы и модельки — Бог с ними, надоели — сии тщеславного интеллекта порождения и игрища на ярмарке культуры.

Экзистенциальный трепет и самоощупь — вот что вечно серьезно. Хотя название и слово «экзистенциальный»— тоже из культуры стибрено. Как бы попроще это выразить? «Трепет жизни? жизнепрохождения»? Можно, да не то, и не звучит, как парадоксальное сочетание загранично-латинского слова — со искоренно славянским.

А зачем тебе звучание? Тоже ведь — тщеславное красование.

Как честно и серьезно у Толстого («Войну и мир» перечитывал на днях немного) — домогание до простого выражения сверхидей! И о главном пишет: умирание, влюбление, мышление, охота, война, вальс, опера…

А ты, мерзавец, все собой занимаешь страницы! Нет — описать хотя бы быт Весленского университета: этих студенток, что в шортах босые сидят и попивают из большой кружки на лекции…

Как взбунтовались твои студенты в английском классе, когда их ты вынудил покупать ксерокопии русских текстов — отрывки из «Обломова» и «Челкаша», которые сам же не использовал на лекции, а им 6 долларов трать! Теперь, боюсь, не купят нужные мне наперед отрывки из Монтескье и Платона.