Ефим Гольбрайх - Былой войны разрозненные строки

Штурмовики пошли на второй круг и появились над противником.

Вероятно, это был единственный случай «прямого» разговора пехоты с авиацией.

Обидно мало написано о летчиках-штурмовиках. Все больше об истребителях и дальних бомбардировщиках. Штурмовики это пехота неба. Созданные для борьбы с танками противника и уничтожения его живой силы на переднем крае и в ближних тылах, летали они не быстро, не высоко и не далеко. Неожиданно появлялись на бреющем полете и, прежде чем их успевали заметить, нависали над траншеями, забрасывая бомбами и поливая огнем пулеметов и маленьких катюш. По ним вели огонь, кто из чего горазд: и из стрелкового оружия, и из пулеметов и минометов.

С волнением следили мы из окопов за боем, ждали возвращения самолетов. Летят! У одного бок вырван, у другого в крыле дыра небо видно, третий дымит и плюхается на землю, едва перевалив нейтральную полосу. Кидаемся к самолету, вытаскиваем ребят, затаскиваем к себе, перевязываем, кормим, поим, чем нашлось. Они, возбужденные, не остывшие после боя, громкими молодыми голосами рассказывают и показывают руками, как было дело, и сидят с нами, пока стемнеет, и уходят в свои части, где уже, быть может, на них пишут похоронки…

После налета штурмовиков в стремительную атаку бросились все. Артиллерия не успевала переносить огонь. Бегущие, на ходу оборачиваясь, кричали: Передайте артиллерии перенести огонь! Бьют по своим! И снова вперед. А команду своеобразной эстафетой передают дальше. В третьем часу дня над городом взвился красный флаг. Севастополь снова стал нашим. Но город был разрушен, и к вечеру многие части вернулись на Сапун-гору. Счастливые и радостные от победы, оттого что Севастополь наш, что война отдалилась на какое-то время и расстояние, разожгли костры и сидели, выпивая и закусывая, чем интенданты порадовали и что Бог послал трофеи, стало быть, как и при всяком наступлении. В темноте от подножия Сапун-горы, со стороны Севастополя и со стороны Инкерманской долины стал подниматься и быстро разрастаться импровизированный фейерверк из всех видов оружия. Стал известен приказ Сталина о присвоении севастопольских наименований частям и соединениям и о салюте в Москве в честь освобождения города.

Внезапно прямо передо мной возник громадный красный, с черными прожилками столб огня, похожий на перевернутую, и поставленную на вершину пирамиду. Еще один. И еще. Это не салют! Бомбы! Разбивая лбы, ныряем друг на друга в большую воронку, вокруг которой на всякий случай сидели.

Рано демобилизовались. Немцы еще на Херсонесском мысу, и до их ближних аэродромов рукой подать. Война еще не закончилась.

Вернемся к знамени.

Спустя столько десятилетий, наверное, не очень понятно, почему так много о знамени. Знамя символ. Водружение его знак победы. За штурмовыми группами, которым вручено знамя, наблюдают тысячи глаз. И те, кто непосредственно участвует в боевых действиях, и те, кто их обеспечивает. А уж всякое начальство и высокое командование не отрывает глаз от биноклей и стереотруб, и когда Знамя появляется такой восторг, такая радость, такое «Ура!» разносится на позициях… Когда появилась возможность встать во весь рост и оглядеться, увидели вдалеке еще одно знамя. Но это не огорчило нас. Самое трудное сделано. Впереди Севастополь!

Кубарем скатываюсь с Сапун-горы и бегу через долину на старый КП батальона доложить комбату. В блиндаже у него собрались под бетонными сводами сорок первого года какие-то люди, вроде бы и военные, со знаками различия и полевыми сумками, но форма сидела на них как-то нескладно, без того изящества, которое свойственно настоящему фронтовику. У многих были фотоаппараты, на коленях лежали блокноты. Корреспонденты! Увидев меня, они оживились. Возбужденный и запыхавшийся, я лихо откозырнул, собираясь доложить комбату, но он меня опередил и взволнованно, с надеждой в голосе, спросил: «Ну, что? Установили знамя? Установили! в счастливом возбуждении выкрикнул я. И, стремясь быть объективным, уже тише добавил: Только, по-моему, там еще до нас кто-то установил», — честно поделился я своими сомнениями.

(Впоследствии выяснилось, что первыми установили мы штурмовая группа 1-го батальона 844-го стрелкового полка 267-й Краснознаменной стрелковой Сивашской дивизии. Из-за этого моего «доклада» комбату произошла некоторая путаница и в документах музея освобождения Севастополя одно время значилась другая дивизия, а все фамилии наши. В связи с возникшей полемикой звание Героя Советского Союза было присвоено И. К. Яцуненко лишь в 1954 году, к 10-летию освобождения Севастополя.)

Лица присутствующих потускнели. На комбата было больно смотреть. Разочарованные корреспонденты позакрывали блокноты и, раздраженно запихивая их в полевые сумки и планшеты, стали выбираться из блиндажа.

Когда все разошлись, комбат, выдержав мхатовскую паузу, в течение которой, мне казалось, я неудержимо проваливался сквозь землю, глядя куда-то мимо меня, тусклым, безнадежным голосом убежденно сказал: «Первый раз вижу еврея такого дурака!»

Последующая жизнь не раз подтверждала этот диагноз…

Небольшой литовский городок был занят немцами без боя. Проснувшись поутру, жители увидели разгуливающих по улицам солдат. Маленький мальчик подивился невиданной доселе, темной военной форме. Его отец был партийным работником и разбуженный на рассвете стуком в окно, полуодетый, выскочил и ушел следом за покидавшим город советским активом. Больше мальчик отца никогда не видел.

В низкое окно мальчику была видна толпившаяся у лавчонки на противоположной стороне улицы очередь за хлебом. Мимо проходил немецкий фельдфебель. Заметив какой-то непорядок, он подошел к очереди: «Орднунг!» фельдфебель грубо растолкал собравшихся, перестроил их и, прилепив цепочку к стене, довольный, оглядел свою работу. Неожиданно он вгляделся в одного из стоящих: «Юде?» Седой старик утвердительно кивнул. Немец вывел его на середину улицы, достал из-за голенища гранату и, размахнувшись, сильно ударил несчастного по голове. Обливаясь кровью, старик замертво упал на мостовую с раскроенным черепом. Потрясенная очередь не шелохнулась. «Орднунг!» Еще раз гаркнул фашист и с сознанием выполненного долга, стуча коваными сапогами, пошел дальше.

Новый порядок был установлен.

Мальчика и его мать приютили на дальнем хуторе, где их никто не знал.

Шло время. К концу войны мальчик уже стал понимать что к чему.

Однажды он увидел, как на опушке близлежащего леса показалась группа людей в непривычной военной форме. Они о чем-то оживленно говорили, потом решительно двинулись вдоль леса, даже не взглянув на одинокий хутор у дороги.